Я вошел и, прежде чем сказать bonjour, улыбнулся свободно и наивно, немного застенчиво, с тем «славянским шармом», к которому они так чувствительны. После чего произнес длинную речь, робкую, на изысканном французском языке, изобилующую модными жалобами. Через две минуты я почувствовал, что он мой. Незаметно предложенная пачка сигарет с горячей просьбой принять их обеспечила теплую атмосферу и — номер в гостинице. Далее мы поговорили, естественно, о войне, о священной еде и о департаментах, где ее больше всего. Масло, яйца и мясо сегодня являются решающим фактором при выборе места для летнего отдыха. Париж уезжает в отпуск, чтобы есть. Попрощались мы, как старые друзья.

Вчера вечером я уложил вещи: пижама, мыло, термос с кофе, первый завтрак и, на всякий случай, второй, свитер и книга. Палатку не брал. В девять вечера поехал «заселяться». Если святой Антоний героически сопротивлялся всем соблазнам, каким он, видимо, подвергался во время знаменитого искушения, то только потому, что не спал в парижской гостинице у вокзала Монпарнас. В пустыне — ничего сложного. Бог или дьявол оградили его от ночных испытаний в гостинице на Монпарнасе, и он остался святым. Мне с самого утра кажется, что я парю in odore sanctitatis[738].

Я получил прекрасный номер с малиновым ковром. Кровать огромная, как авианосец типа «Мидуэй». Ванная с биде, как пруд в Альгамбре. Оказавшись в одиночестве в такой комнате, человек чувствует себя совершенно брошенным, ненужным, забытым… Если добавить к этому стыдливый свет ночника, сластолюбиво освещающий всю комнату сквозь тонкий, как женский пеньюар, абажур и мерцания в большом зеркале (сколько всего оно видело…), воцарится безнадежная пустота. Но ничего.

Я разделся, свернул толстую сигарету и закурил, выключил свет и открыл окно, вечер жаркий. Влажная тяжелая парижская жара. Тишина. Еще кое-где в окнах горел свет, от вокзала доносилось ровное приглушенное дыхание локомотивов. И вдруг откуда-то из здания напротив, из темного окна, через душный двор долетел приглушенный крик женщины. Этот. Я внезапно почувствовал себя волком и насторожился. Молчание, а потом тот же стон, еще более глухой. Как сигнал. В соседней комнате, до сих пор тихой, раздался внезапный стук мебели. Потом возня и продолжительный женский смех, подавленный поцелуем. Смех самки сквозь стиснутые зубы. И снова стук мебели. Тишина. Затем с другой стороны, рядом с моей кроватью, до меня донесся другой звук. Монотонный, однообразный, почти заводской скрип кровати. Минута, две, три, я смотрю на светящиеся в темноте часы — всё то же. Звук утомительный, скучный и безнадежный. «Какой-то стахановец», — думаю я, следя за временем. Ну наконец-то, брат. Я даже вспотел. Воцарилась мертвая тишина, сейчас придут с носилками. Тем временем на противоположной стороне развлекались на полную катушку. Шорох и топот босых ног. Мелкие шаги нимфы и длинные прыжки сатира. Искристый и звонкий смех. Звон стекла и звук открываемой бутылки шампанского. Доставаемая из ведерка бутылка сладострастно трется о кусочки льда. Я ужасно хочу пить и отдал бы все, что угодно, за бокал холодного сухого шампанского. Что-то меня кусает. Я включаю свет, и почти в лицо мне прыгают пузырьки — блох. Парижское кроватное шампанское. Брызжут во все стороны шустрые и ловкие. Одну я поймал. Выключаю свет, и тишина. Вдруг визгливое, пронзительное и резкое «ой»… «Понятно, — думаю я, — старая шутка: он положил ей кусок льда в кровать под рабочую часть тела». Он хрипло и грубо смеется. Теперь уже и она смеется. Клиент всегда прав. Я закуриваю вторую сигарету.