Эльвира Попеску великолепная, ослепительная, яркая и уже в летах румынская профура, говорящая по-французски с притворно плохим акцентом, который нравится здешней так называемой чрезмерно изысканной публике; это, безусловно, хорошая актриса. Не поспоришь. Ее головокружительный темперамент завораживает. Но это всё. Соня — кузина из Варшавы… Если война не научит французов ничему другому (и не научит), то научит их немного географии. Хотя не знаю, может, и в этом случае я слишком оптимистичен.

Лёля получила письмо от хозяйки гостиницы, в которой она отдыхала в прошлом году, что у нее будет для нас место. Маленькая деревня-городок в департаменте Сарт, недалеко от Шамбеле. Возьму-ка я, пожалуй, отпуск побольше, и часть его мы проведем у Робертов, а часть в Жуэ-ан-Шарни.

10.7.1943

Между Орлом и Белгородом побоище. Американцы и англичане высадились на Сицилии. Как долго они будут играть с Сицилией и когда настанет очередь Италии сделать первые шаги в «Festung Europa»[735], как это теперь называется. Мы — крепость, осажденная варварами. Как замечательно это взаимное обвинение в Варварстве с большой буквы «В». Во всем этом какой-то страшный circulus viciosus[736], как говорила когда-то одна из моих виленских теток. С одной стороны, люди все больше теряют желание быть свободными, все чаще требуя заковать их в оковы, более чем когда-либо стремясь избежать любых рисков (свобода — самая рискованная из операций и в личной, и в общественной жизни), и одновременно с утра до вечера трубят о свободе. Дурдом. Человек должен немного выпить, как я в данный момент (уже четвертый стакан рома «Негрита»), чтобы яснее видеть. Человек не хочет быть свободным, нам всем, в сущности, наплевать на свободу, причем с раннего возраста. Едва человек немного повзрослеет, он уже мечтает об оковах. Вот почему подавляющее большинство любителей свободы женятся. Не надо далеко ходить за примером, возьмем меня. И потом начинается бред о свободе. И во имя свободы бегаешь с высунутым языком и ищешь какую-нибудь свободолюбивую идею. А поскольку в этой области наблюдается полный дефицит и настоятельная потребность в оковах, например из роз, то человек выбирает идеологию, обычно самую модную (la mode avant tout[737]), и отдается ей и умом, и душой, и телом. И присягает. Теперь все готовы присягать на таком старом клочке бумаги под названием коммунизм. Надо же, черт возьми, во что-то верить. А кто ни во что не верит, тот говорит, что «будет лучше» и что «нет худа без добра». А если лучше не будет? А если наоборот, нет добра без худа? Как, например, ром. Тогда что? Вешаться или травиться газом à volonté? Солнце ничего не стоит? А зеленое дерево — тоже ничего? А мурлыкающий на коленях кот недостоин жить? Обязательно верить, да? Я верю в котов, и в ром, и в солнце, и в зеленые деревья, и в свободу. Я хочу иметь право сдохнуть от голода, если придется. И жить, ради бога, жить так, как мне заблагорассудится, а не согласно какой-то сраной идеологии. Аминь. Хочу пить. «Дарби Мак-Гроу! Дарби, подай мне рому!» — как кричал капитан Флинт в Саванне. После чего окочурился. Но как жил, так жил.