Тишину спящего двора вдруг нарушает голос радио: «На этом мы заканчиваем шестой выпуск Британского радио на польском языке, вы сможете услышать нас снова в час пятнадцать минут по центральноевропейскому времени». На мгновение я не знаю, где я. Несколько глухих четырехкратных ударов разносятся по двору. Лондон. Польский выпуск закончился в 11.15. Зычный голос произносит: Ici Londres… voici notre…[739] Сразу после польского, прервав его, следует сообщение по-французски. Я еще слышу: Russie — les troupes russes après avoir brisé la résistance allemande dans le secteur au nord du Bielgorod, avancent sur…[740] Эти всегда идут вперед.

Спал я плохо. До глубокой ночи слушал разные сводки союзников из Лондона. Кто-то во дворе включил на полную громкость. По-видимому, дело в оккупационной хандре. Утром из тяжелого полусна меня вырвало пение петуха. Висящий в клетке на чьем-то окне символ Франции возвещал рассвет. Я ждал, не раздастся ли где-то мычание коровы, но нет. В Париже на четвертом году Новой эры возможно всё. В центре города люди разводят кроликов, уток, индюков, кур и гусей, и погоня за сбежавший птицей — обычное дело даже на Больших бульварах. В метро перевозят коз, картофель взвешивают на автоматических весах на станциях подземки. В небольших гостиницах висят надписи: «Разведение птицы в номерах запрещено». Как во времена Буало и Le Roi Soleil[741].

Дремлю. Затарахтел будильник. Я нервничаю. Удастся ли добраться до кассы до пяти часов? Я пью кофе, скручиваю сигарету и в двадцать минут пятого выскальзываю из гостиницы. Перебегаю на другую сторону улицы и прячусь у стены. На велосипедах проехали двое полицейских, но меня не заметили. С комендантским часом шутки плохи. Тихо и медленно дошел до места, где начала формироваться очередь, и был не первым, а двенадцатым. Передо мной стояли профессионалы. Они спят на самом вокзале, в только им известных местах, среди багажных тележек, в закутках. Так они зарабатывают, наваривая на билете 150–200 франков. В среднем по три билета в день, около 20 000 франков в месяц, то есть зарабатывают столько же, сколько директор крупного завода, плюс целый день свободен. Кассы открываются в семь утра, и тот, кто первый, может уже около восьми идти домой. Это один из самых деморализующих признаков войны. Как сотни, тысячи людей, зарабатывающих сегодня такие большие суммы, смогут после войны нормально работать и зарабатывать? Как исцелить это поколение от привычки спекулировать и рассчитывать на дополнительный доход, на серьезные иногда суммы, «падающие с неба»?