Польскость вызывает недоумение. Какой-то дьявол сидит в поляках. Они со всем справляются, у них есть деньги, они торгуют, зарабатывают, тратят и едят, ездят в отпуск, лечатся. Поляки всё умеют: фабричный рабочий или механик может выкормить свинью, ухаживать за домашней птицей, все починит, сможет сделать мыло, свечи, колбасу, шкаф или курятник, посадит табак, у него самые красивые помидоры и т. д. Мы нация, созданная для жизни в эмиграции, потому что только в эмиграции мы можем творить чудеса. У себя дома мы теряем весь разгон, и каждый мечтает быть чиновником. Как только Польша и наша святая отчизна немного перестает морочить нам голову, мы становимся одним из лучших человеческих материалов, мы движемся, цветем и пахнем, зарабатываем деньги. Мы даже думаем, что, в принципе, нам несвойственно.

Я выехал сегодня утром около восьми. Серый, прохладный и туманный день. Долгий путь по закопченным пригородам. Только за Сен-Дени я въехал на нужное шоссе. Осень. Пожухлая трава, ржавые деревья, всклокоченные огороды с остатками капусты, салата, моркови. Мне хорошо. Я сам по себе и сливаюсь в одно целое с дождем вокруг. Грызу шоколад и еду. Медленно бегут километры. Я проезжаю мимо замка в заброшенном парке. На осыпающихся стенах ограды черная надпись «Vive le Roi»[794]. Следовало бы улыбнуться, а я не улыбаюсь. Это высокомерие, привитое нам XIX веком, комично. И все потому, что человечество начало с трудом понимать кое-что и называть вещи своими именами. Каждый идиот стал считать себя «ученым» и считать все «смешным». Потому что это не «прогрессивно», поверхностно, глупо, «доступно каждому», мелко и легко. Все человечество начинает обучаться по книжкам с картинками, причем коммунистические книги бьют все рекорды. Все больше растут глупость и гнилое высокомерие.

В Шантийи я попадаю в сумрак леса. Перед самым городом прекрасная аллея, справа, до замка Менье. Chocolat Menier[795]. На дорожках, рядом с дорогой, несутся рысью скаковые лошади, которых объезжают маленькие, как пигмеи, жокеи. Жокей и причетник — это, вероятно, самые противные образцы белой расы. В лесном полумраке мелькают цветные куртки. В самом Шантийи по улицам бродят немецкие телефонистки с сумками винограда в руках und sie lachen und essen[796]. При их виде во мне просыпается сексуальный маньяк. Я покупаю килограмм большого черного винограда. Проеду Крей, отдохну и съем его. От Шантийи до Крея дорога прямая и однообразная. Туман сгущается и капельками оседает у меня на одежде и усах. Запах Северной Франции, климат романов Ван дер Меерша^{101}, Крей кишит рабочими разных национальностей. Немцы строят здесь аэродром. На улицах хрипят алжирцы и марокканцы, сверкают белками глаз негры, слышно энергичное «курва мать», произнесенное напевным акцентом Восточной Малопольши. Проезжаю мимо железнодорожного вокзала. Интересно, когда англичане его разбомбят? Будет что бомбить. Десятки локомотивов, сотни товарных вагонов. За Креем, в маленьком городке останавливаюсь в придорожном бистро. Пью кофе и ем свой хлеб с сыром. Хозяин педантично вытирает давно уже чистый прилавок. Вошел какой-то толстяк, и они стали шептаться в углу. Я расслышал слова «автомобиль» и «две тонны». Какая-то махинация товарами по карточкам. Сделку запили сидром. Я еду дальше.