Через час въезжаю в Клермон. Обеденная тишина. Около двух я в Монсо. M. встречают меня с радостью. Я съедаю огромную свиную отбивную и после обеда ложусь спать. Испытываю чувство блаженного покоя и тишины, которые невозможно описать. Чувствую усталость в вытянутых ногах. На окнах жужжат недобитые летние мухи, со двора долетают голоса кур и уток. Я смотрю в закопченный потолок и слушаю, как M. по соседству моет посуду на кухне. Плеск вылитой и наливаемой воды, звон вилок и ножей. Упиваюсь спокойным отдыхом.
6.10.1943
После завтрака, представленного всеми результатами убоя свиньи (паштет, зельц, колбаса), я вышел пройтись с книгой. День бледно-солнечный, теплый. Я шел по длинной аллее между заросшими прудами. Все было золотисто-желтого цвета. Маленькие листочки тополей сыпались с деревьев, переливаясь на солнце, как блестки. На легком ветру шелестели желтеющий и сохнущий на кончиках аир и тростник. Через отверстия в умирающей зелени виднелись обрывки бледно-голубого неба, покрытого серебряной дымкой. Тишина осеннего утра. Я люблю читать на ходу. Читаю, и мысли скользят короткими рывками, как водомерки по воде. Я смотрю на них, остановившись на берегу пруда. Вода прогибается под их нежными лапками, как что-то податливое и плотное. Они ходят по воде, бегают в погоне за чем-то невидимым. А с деревьев осыпаются в воду мелкие золотые листочки.
Не знаю почему, но в такой осенний серебристо-золотой день намного яснее ощущается прошлое, прошедшее время. Одно за другим просыпаются воспоминания, оживают прошедшие годы с их незначительными событиями. Думается не о важных вещах, а о самых рядовых, незначительных деталях: как мать давала сливы. Они были покрыты серым пушком и напоминали замшелые бутылки старого вина. В воскресенье, после богослужения, мы шли на Блони и покупали «Сфинксов». В одну из жарких летних ночей я помогал Франкам закончить оформление витрины в магазине Янека Гроссе. Жаркая летняя ночь в Кракове… Тоска и сожаление, что это не вернется, что эти глупости уже не вернешь. Слезы сами наворачиваются на глаза, падающие с деревьев листья двоятся и троятся. Водомерки скользят по воде, плещется рыба. А когда закрываешь глаза, выжатая веком слеза срывается и медленно течет по щеке. Слижи ее, как тогда… Щекочет, оседая в уголке рта. Тоска, дрожащая в груди, сожаление о минувшем времени, как будто кто-то умер. Вверху пронесся ветер и снова рассыпал горсть золотых конфетти на морщинистую воду. Жизнь несется, след за следом остаются позади. Я возвращаюсь на обед и сентиментально объедаюсь, потому что даже свиные отбивные вызывают во мне воспоминания. Под вечер я осматриваю хозяйство М. и С. Курятники, свинарники, крольчатники, собственноручно построенные из старых кирпичей, досок, собранных вокруг, обрезков старой жести. Использовали каждый обломок, собирая все воедино после работы до поздней ночи. Что француз бросит, то поляк починит, восстановит и использует. Двое детей С. и его жена ходят в прочных кожаных сандалиях, которые С., по профессии фрезеровщик, сделал им из остатков обуви, найденной в мусоре. Французы приходят к ним и с завистью говорят: «