15.9.1943

Если так пойдет дальше, то американцев спихнут в воду. Немцы уже поют о победе, но еще слишком рано. Цель пения — отвлечь от довольно пикантных подробностей предательства Италии.

Я был сегодня вечером у Антеков, приехавших на несколько дней из деревни в Париж. Внезапно воздушная тревога. Мы вышли на балкон. Неистовствуют зенитки «Flak». Со стороны западных окраин слышны глухие разрывы бомб. Через некоторое время в вечернем небе появляются большие звенья бомбардировщиков. Тяжелые, медленно движущиеся среди сотен облаков разрывающихся снарядов. Летят относительно низко, по 26 в звене. Грохот зенитных орудий становится непрерывным, и весь Париж сотрясается. Вдруг в одном из звеньев сверкает огонь. Секунды. Как магниевая вспышка. Самолет рассыпается в воздухе. Падают крылья, кружась, как сухой лист. Выпрыгнут? Нет, ничего. Мы будто смотрим фильм. Я чувствую, что у меня слегка дрожат ноги. Распускается одно-единственное пятнышко парашюта. Один из восьми или десяти выпрыгнул. В звене происходит разрыв, но самолеты вновь спокойно выстраиваются в звено. Место потерянного самолета занимает ближайший, остальные — за ним. И снова пламя в следующем звене. Жена Антека не может сдержать приступ истерического плача. Мы отводим ее в подвал. Постепенно все стихает. Люди стоят группами на пустых улицах и разговаривают. Бася смотрела на всю эту «корриду» из окна нашей кухни. Мы оба испытываем ощущение душераздирающей несправедливости, смешанной с отвращением. Стоять спокойно и наблюдать, как убивают людей.

18.9.1943

Ну наконец-то в Салерно удалось исправить ситуацию. Русские планомерно идут вперед. Интересно, удержатся ли немцы на Днепре? Не имея возможности убежать от врага, они вынуждены продолжать сражаться при отступлении. Ужасно утомительно, но делают они это блестяще. В любом случае, близятся сумерки богов. Я жду сорок четвертый год.

Потихоньку готовимся к зиме. Картофель, варенье; впрочем, с едой не сложно, если есть деньги. Постоянно чувствую себя уставшим. Мне близки люди, у которых есть призвание к монашеской жизни. Сейчас я был бы способен долгие месяцы провести в одиночестве. Погрузиться в тишину, раствориться в монотонности серых будней монаха. Ходить по заросшим и позолоченным осенью тропинкам заброшенного сада и читать святого Фому Аквинского, святого Августина… Сесть на каменную скамью, писать и сдувать с бумаги маленьких паучков, упрямых муравьев и зеленых древесных блох. А потом смотреть сквозь решетку готического окошка на большое красное солнце, перечеркнутое несколькими линиями синих облаков. Кто-нибудь принес бы еду и свечу. А в полночь я бы вставал на молитву…