Признаюсь, что три первых акта убили меня своей современностью. Проблема совершенно не театральная по меркам театра 1839 года. «Абсолютная истина» приобретает форму шокирующих сцен, приемлемых нами сегодня, но, безусловно, относящихся к тому, «о чем не говорят» в эпоху Бальзака. Поэтому, естественно, крутила носом госпожа Ганская, поэтому восторгалась Жорж Санд. Бальзак вслух говорит то, о чем Жорж Санд думала (и что делала) и о чем у нее, великой Авроры, несмотря на все, не хватало смелости высказаться подобным образом. Жолли отверг пьесу, потому что тогдашняя публика не переварила бы, прямо говоря, такого скандала. Бальзак тоже должен был это понимать и поэтому ввел удивительный эпилог. Предполагалось, что это будет облатка, вместе с которой зрители проглотили бы горькую пилюлю, и одновременно это что-то «неслыханное», что так нравилось этому enfant terrible французской литературы и всей Франции. Его понесло. Эпилог якобы был основан на реальном событии (?), которое Бальзак «подслушал» где-то в 1838 году. Он дописал его с присущим ему увлечением, по слухам, по настоянию княгини де Меттерних.

В четвертом акте мы видим салон семьи Жерар. Горят свечи. Черные фраки нотариуса и клерков. Их пригласили подписать документ, а скорее, официально признать недееспособными присутствующих здесь Жерара и мадемуазель Адриенну. В тот момент, когда Жерар садится в экипаж, чтобы уехать с Адриенной, они оба теряют память и чувство реальности. Они перестают видеть и узнавать друг друга. Они продолжают жить бок о бок, говорят друг с другом, тоскуют друг по другу, рассказывая о своей любви и ожидая смерти, которая соединит их навеки. Завершение мистическое, голубое и серебряное. Облатка.

После трех актов скрипучей terre à terre[804], после взрыва настоящих чувств и инстинктов этот эпилог похож на стакан теплой воды. Он все портит, уничтожая все напряжение. Три мощных акта проваливаются в вакуум слащавого мистицизма, все разбивается вдребезги. Ничего не поделаешь. Для кого-то, кто не знает Бальзака, кто не любит его, спектакль не представляет собой ничего интересного и кажется неудачным.

Для меня Бальзак вернулся к жизни. Мы чувствовали его присутствие, и когда мы разговаривали с Басей о некоторых сценах, мы оба улыбались. Это он, он «такой» и здесь, и там, в этом предложении, в этой сцене, в этом персонаже. Как он, должно быть, гордился эпилогом… именно этим эпилогом.

В театре, несмотря на моду на Бальзака, пусто. «Школа семейной жизни» не пойдет и провалится, даже учитывая феноменальное состояние театра на данный момент. Этого я опасался и не ошибся.