Потом вышел директор группы. Он читал стихотворение, из которого следовало, что все те, кто носит розетку Почетного легиона, конченые мошенники, которые получили ее несправедливо, а у тех, кто действительно пролил кровь «pour la Fr-r-r-r-r-r-r-rance», нет ничего. Перхоть безумно аплодировала. Я тоже, чтобы убедиться, что я могу хлопать в ладоши. Могу, значит, из меня еще выйдет человек. Главное — хлопать в ладоши, уметь хлопать в ладоши. А потом он читал длинное стихотворение Фр. Коппе (это хуже, чем кашель и Виктор Гюго) под названием «Забастовка кузнецов». И наконец, chanteuse fantaisiste[815] с наружностью старой комсомолки, или ячейки, или чрезвычайки (одна моя тетя в Вильнюсе постоянно говорила: «Женщины всегда более жестоки, чем мужчины, возьми хотя бы чрезвычаек»^{3}) пела жаргонные песни. Что-то типа «Я боюсь спать одна», и предлагала мужчинам из зала переспать с ней. Исполняя песню, она вышла в амфитеатр и выбрала себе молодого вонючку, которого после окончания песни поцеловала в обе блестящие от пота щеки. Мне стало дурно, меня конкретно затошнило, и я вышел. Меня привел в чувства только вид купающихся в луже воробьев. Солнце садилось, и воробьи, распушившись, как серо-бурые метелки для пыли, плескались в воде. Мне было завидно. А перхоть продолжала развлекаться. Перед глазами стояла картина набитого зала и чудовищная голова женщины без подбородка и губ. И целые ряды голов, странных и ужасных. Темно-синие халаты, грязные бинты, голые и синюшные женские ноги с варикозными венами. Рваные ботинки и лапти, накрашенные лица, жирные волосы и серьги. Вдобавок ко всему скелетное бренчанье пианино и хрипенье «певицы» с кладбища погорелого театра, подпрыгивающей и посылающей поцелуи живым трупам.

Я думаю о Ясеке^{4}. Я здесь девятый день и подыхаю. А он уже четыре года. День за днем. Это, должно быть, ужасно — лагерь.

Я читаю воспоминания Э. Дюжардена^{5} о Хьюстоне Стюарте Чемберлене^{6}, онемечившемся англичанине, который написал знаменитое расистское и антисемитское сочинение «Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts»^{7}. Нацизм считает его своим пророком. Однако англичане разносторонни. Чемберлен в одном из писем Дюжардену пишет: «Недавно я посылал мою горничную на „Тангейзера“, и она вернулась восхищенная: „Как красиво, — сказала она, — но насколько было бы красивее, если бы совсем не было музыки“». Вот голос здравого смысла. Служанка, должно быть, была очень умна. Она сказала примерно то же самое, что имел в виду Фробениус в своем «Происхождении культур»^{8}. Рассуждая о XIX веке, он пишет, что в музыке Вебер начинает процесс разрушения, а Вагнер продолжает его. Фробениус определяет это как «бессмысленную виртуозность», «организованные или, скорее, механизированные звуки». В самом деле, нельзя сказать, что Вагнер является мастером искусства сдержанности. Служанка Чемберлена это почувствовала.