18.8.1944

Я не иду на работу и сижу дома. Взрывы слышны с раннего утра. Немцы взрывают всё вокруг. Потом жужжание самолетов и три серии бомбовых взрывов недалеко от нас. При каждом взрыве дверь трясется на петлях. Около полудня мы выходим на рынок. Погода снова замечательная. На рынке солнечное настроение. Бася ищет материал на подкладку. 150 франков за метр и без текстильных карточек. Вся торговля идет без карточек. Обед готовим на древесном угле. Комендантский час начинается сегодня в девять вечера. Живущий в нашей гостинице молодой человек, член Сопротивления (Résistance), приносит Басе трехцветные повязки с просьбой нарисовать на них лотарингский крест (эмблема голлизма) с надписью «12e Arr.»[882]. Это повязки для комиссаров Республики нашего округа. Около семи идем на прогулку. Все бистро забиты до отказа. Толпа пьет пиво и смотрит, как уезжают немцы. А немцы едут без перерыва. Закончился сон о Европе.

Вечерние коммюнике полны новостей. Битва в Нормандии немцами проиграна, они отступают в район нижней Сены без видимого желания обороняться. Американцы на подступах к Парижу. RAF^{104} и южноафриканцы пытаются снабжать Варшаву оружием и боеприпасами. Из Англии… потому что русским слишком далеко… Они уже потеряли двадцать бомбардировщиков в небе над Варшавой. Нет сил думать об этом.

19.8.1944

С самого утра движение. Звуки разрозненных разговоров в подъезде, и наконец к нам влетает Лёля. Всё кончено, развеваются знамена, толпа на улице. Лёля обнимает нас, мы взволнованны. Во дворе хозяин завязывает на нашей скульптуре трехцветную ленту. Громкие споры о том, как завязать. Кто-то говорит: «Elle aura un beau soutien-gorge»[883]. В нашей гостинице кипит жизнь, телефон не перестает звонить, у нас находится главный штаб «Résistance». Я одеваюсь и спускаюсь вниз. Оказывается, еще не конец. Это всего лишь автоматические рефлексы французов. Немцы пока не покинули Париж полностью.

Во второй половине дня звуки уличной перестрелки. Из немецких машин, проезжающих по улицам, время от времени стреляют, на всякий случай. Никто не выходит на улицу. Похоже, горит здание префектуры полиции, а на бульваре Сен-Мишель идут «бои». Париж пытается подражать Варшаве. У нас в мэрии «Résistance» уже свергло мэра и состоялись предварительные выборы. Молодого человека из нашей гостиницы выбрали conseiller municipal[884], и поэтому мы пьем в холле гостиницы за его здоровье. Все это так воодушевляет, как водевиль Лабиша^{105}. Мне все время хочется смеяться. Приходят другие юноши, у каждого четвертого есть дамский пистолетик, не больше пудреницы. Но это неважно, мы делаем р-р-р-революцию, свергаем мэра, арестовываем коллаборационистов. Понятно, мелких, здешних. Поводом для арестов, как правило, является то, что «она продавала это и это по такой и такой цене». Мы в основном арестовываем лавочниц и лавочников. Наша хозяйка велит показать ей список кандидатов на арест и при каждой фамилии вскрикивает: «О, я ее знаю, очень правильно, она заработала миллионы на черном рынке… Oh là là, — этот нам постоянно угрожал… да, да… эту держите крепко, c’est juste[885]…» Революция, черт побери.