О четырех кругах Ивана Александровича Хлестакова записи в дневнике Олега Ивановича: они — дополнение к четырем так и не реализованным вариантам относительно появления Хлестакова — Борисова на сцене.

Круг первый: Он поселяется

Круг первый: Он поселяется

Точно не вспомню, когда Он пожаловал. Может, когда я еще в чужие тарелки заглядывал. Может, когда обнаружил в себе склонность к преувеличениям. Но что же этому удивляться — актеров вообще тянет к гиперболе, а в молодые годы — хлебом не корми. «Сколько вчера водки выпили?» — «С полведра!» — «А сколько блинов съели?» — «С пол-локтя!» Гиперболы сопровождались «кучей происшествий»: репетициями, футболами, преферансами, свадьбами. Спать в Киеве ложились поздно, под утро, а утром бежали на репетиции. В одну из таких коротких ночей Он и появился. С тросточкой. Я долго не мог сообразить, кто это. Вгляделся: вижу, на нем бант, острый носик, подведенные брови. Понял, что это грим. Грим напоминал чеховский. Отрекомендовался: «Иван Александрович Хлестаков, чиновник из Петербурга». Дальше посыпались хорошо знакомые фразы: «Какой скверный городишко! В овощных лавках ничего не дают в долг…» И, наконец, долгожданное: «Прикажете принять?» Интересно, скажет ли Он дальше: «Может, ты, пентюх, и не знаешь, что такое значит „прикажете принять“?» Нет, не говорит, хитрый. Я распоряжаюсь, чтобы Его пропустили: живи, мне не жалко! Освоился Он быстро и опять заладил свое: «…даже тошнит, как есть хочется». И, как положено, плюнул. Я Ему сухо, негостеприимно так: «Прекрати плеваться! Никто тебя сюда не звал… не у себя дома! Если голоден, терпи до завтрака — сейчас все спят. Могу только чаю предложить…» Он с радостью согласился на чай, однако, когда глотнул, рожу состроил: «Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем». Я возмутился: «Сейчас же прекрати наговаривать! Хороший чай… только холодный». Вскорости я заснул, а Он где-то во мне растворился. Долго не давал о себе знать. Наконец, объявляется: бумага приходит из Москвы, из Малого театра…

Может, я бы и забыл об этом приглашении, если бы не Он. Видите ли, Он обиделся! Сцену устроил: «Если ты думаешь, что я легко переношу такие предательства, то ты ошибаешься. Сегодня же ухожу!» — «Позволь узнать, к кому?» — «А хоть бы и к Игорю Горбачеву…» — «Ну-ну, желаю удачи…» И мы расстались. Однако была отчего-то уверенность, что ненадолго.

Круг второй: …рожи строит

Круг второй: …рожи строит

Вскоре я уехал в Москву. Стал работать в Театре Пушкина у Бориса Равенских. Живу у Фаины Зиновьевны Синицкой, нашей старой приятельницы, на Арбате. Однажды попросил Фаину Зиновьевну поговорить обо мне с Юрием Александровичем Завадским — она работала у него секретарем в Театре Моссовета и помогала по хозяйству. Фаина Зиновьевна потом строила много догадок, почему он не взял: наверное, подошла не вовремя, когда он карандаши затачивал — в этот момент его нельзя беспокоить. Это всем известно, что Завадский собирал карандаши и что у него их несколько чемоданов. Он ответил сухо, вытряхивая стружку от карандашей в пепельницу: «Вы же знаете, что у меня есть другой такой же Олег — Анофриев!» Вот когда началось! Я все бы мог понять: он не знает меня как артиста, лень заниматься квартирой, «единиц» нет — все что угодно. Но отчего родился этот странный двойник? Уже тогда я решил, что это Он подстроил, Анофриев — это Его «подставка». Он мне так отомстил за то, что я в Малый театр тогда не пошел. Я захотел с Ним объясниться, и Он мне эту возможность дал… Понимая, что пожартовал у Равенских я вдоволь, а теперь нужно за ум браться, я решил попросить моего педагога Виктора Карловича Монюкова порекомендовать меня Кедрову. Михаил Николаевич принял в своем мхатовском кабинете: «Олег, не прочтете ли монолог Хлестакова?» Я вздрогнул — и оттого, что именно Хлестакова, и что вообще должен что-то читать… Тогда, после истории с Кедровым, я был взбешен и поспешил с Ним объясниться: «Неужели ты не понимаешь, что твою роль я сыграю не хуже Невинного?» — «Понимаю. Но я должен и о других думать, они тоже в рот смотрят». В Его голосе звучало что-то механическое, даже раздраженное. И весь Он был какой-то нахохленный. «У нас еще будет не одна встреча, куда так спешить?» Я обрадовался, а Он небрежно так, по плечу: «Ладно, я все устрою, попрошу душу Тряпичкина, он на Почтамтской живет…» — «Так это… в Петербурге? То есть — в Ленинграде?» — «Это один хрен. Надо туда обязательно ехать. Без Петербурга ты будешь не человек. Поверь, этот совет от чистого сердца. Извини, у меня во многих местах сейчас репетиции…» И поминай, как звали. Хотел ухватить его за фалду, но он опять выскользнул.