На одной из первых репетиций «Ревизора» Товстоногов попросил Борисова сделать следующее: «Олег, начинайте ходить по сцене так, словно вы чем-то огорчены. Вам ни до чего нет дела. Полная апатия… Незлой, голодный, никому не нужный человек. Может быть, живот болит. По лицу ничего не определить. Ходите, ходите по сцене и никого не замечайте. Так все человечество ходит — из угла в угол…» «Почему он потом, — записал Борисов в дневнике, — отказался от такого начала, мне неизвестно. Он шел по еще неизведанному и заманчивому пути — отчасти под впечатлением Мережковского — показать нуль, вывести формулу человеческой посредственности, серости. Уже потом, когда вышла книга М. Чехова, я обнаружил там схожий пример из спектакля Мейерхольда: „Совершенно неожиданно на сцене появляется некое действующее лицо, которого у Гоголя нет… Он одет в ярко-голубую униформу, какой никогда не было не только в России, но и ни в какой другой стране. Чем-то до крайности удрученный, расхаживает он, чуть не плача, среди своих партнеров, ничего не делает, ничего не говорит… Весь он такой трогательный, выражение лица сверхпессимистическое“. Все-таки я попросил Товстоногова вернуться к тому, первоначальному плану, но получил отповедь: „Любую хорошую идею нужно поскорее продать“. За сколько ее продали — общеизвестно».

Борисову почти четырехмесячные репетиции и прогоны «Ревизора» «в очередь» радости не доставляли. Но он ни разу не обратился к Товстоногову, не приходил к нему в кабинет, не пытался выяснять отношения, не говорил, что ему тяжело и трудно. В отличие от Басилашвили, который, оговариваясь, что не в его, дескать, характере «ходить, жаловаться и требовать», за несколько недель до премьеры отправился к Товстоногову и сказал: «Я совсем не против, чтобы Олег Иванович репетировал. Но мне очень трудно и тяжело. Я прошу вас об одном: выберите одного исполнителя — я не о себе говорю; пусть он, тот, кого вы изберете, спокойно дойдет до премьеры». Басилашвили, называя репетиции «пыткой» и признаваясь в том, что ему «приходилось делать все, чтобы забыть о существовании Борисова», и в том также, что ему «постепенно становилось все тяжелее и тяжелее», объяснил режиссеру, что «возникает ревность». Олег Валерианович не стал, правда, уточнять, что чувством этим переполнен он сам, а Борисов никакой ревности ни к кому не испытывал — ни до «Ревизора», ни во время репетиций, ни после того как судьба в очередной раз развела его с Хлестаковым.

Товстоногов ничего тогда пришедшему выяснять отношения Басилашвили не ответил, репетировать продолжали два Хлестакова. Но недели через две или три после похода Басилашвили к Товстоногову Борисова на репетиции вызывать перестали.