«Странный это был актер, — рассуждает Татьяна Москвина. — Возьмем хотя бы его внешность: обыкновенное ли перед вами лицо или нет? Если брать в статике — что ж, такие случались нередко в толпе совслужащих, и Борисов игрывал инженеров, рабочих, следователей, садовников, тянущих лямку повседневности. Но это была мнимая повседневность — будни всех героев Борисова были буднями войны, а не мира. В динамике это лицо оказывалось сверхъестественно выразительным, дьявольски подвижным, гротескным. Оттого он блистательно исполнял роли необыкновенных, даже и не вполне человеческих существ — старого пирата Джона Сильвера („Остров сокровищ“), олицетворенную советскую власть, черта Гудионова („Слуга“), хитрюгу композитора Наума Хейфеца („Луна-парк“), царя Иоанна Грозного („Гроза над Русью“)…»

«Остановился поезд» — высокого уровня художественная публицистика. О лжи и правде. Отсечено все лишнее. Нет ничего броского. Лишних бессмысленных подробностей. Полное отсутствие красивостей и кинематографических трюков — никаких тебе аварий с жуткими подробностями, усиленными замысловатой съемкой, страстей напоказ, любовных историй. Отсутствие даже подобия торжествующего взгляда следователя-Борисова, но его боль при этом, глубоко засевшие в глазах тоска и разочарование, перерастающие в брезгливость по отношению к тем поступкам, которые ему пришлось исследовать. Обычная жизнь обыкновенных людей в обычной одежде. Но при этой скупости, строгости, точности и поразительной краткости, замечает Татьяна Отюгова, — «актерские попадания — абсолютны, мысль четка и недвусмысленна».

Актерское попадание с Олегом Борисовым у авторов фильма даже выше абсолютного: вовсе не случайно Вадим Абдрашитов, убежденный в уникальности Борисова, боролся за этого артиста с руководством «Мосфильма» и сумел в этой борьбе — борьбе неравных, мягко говоря, сил — победить. Пробы других артистов на роль Ермакова были, но только потому, что того требовало следование формальным предписаниям: у Абдрашитова и Миндадзе перед глазами маячил только Ермаков — Борисов.

Именно Борисов, с его умением незаметно, без видимого напряжения добиваться разнообразия даже в ограниченном порой пространстве одной роли, становящейся благодаря ему объемной и многополярной, представлялся им олицетворением достоверности, высокой психологической точности, необходимых для создания такого закрытого и многомерного типа, как следователь Ермаков. Именно Борисов выводил на экран такие архетипы, как Гарин и Рафферти. В этих его ролях выстраивались сложнейшие психоорганизмы — то гениального ученого-маньяка, то карьериста-политика, шагающего по трупам. Только Борисов мог выразить раздвоенность на ангела-хранителя и ангела падшего, на любовь и ненависть, на предельное и беспредельное — в одном маленьком человеке. Выразить с легкостью, без натуги и вместе с тем с сильной внутренней убежденностью.