Борисов (с редчайшим, по мнению Натальи Радько, фактом актерского дарования — «способностью играть мысль»; Олег Иванович заметил по этому поводу: «Наташа Радько перегнула палку, написав, что я могу играть идею») считал, что такие слова, как «гений», «великий», нельзя разбазаривать: «Ими может быть отмечен создатель, но не исполнитель, не интерпретатор. Наша функция вторична, над нами — литература. Натурщик, позирующий художнику, не может быть гением». Называл актерство «неинтеллектуальным поприщем».

«Как это непросто, — рассуждал он, — привести к единому знаменателю, заставить говорить на одном языке. Чувства, эмоции все равно выпирают, и еще самолюбование, глупость. Может ли глупый человек играть умного, рядовой — гения? Ведь может же злой — доброго (или не может?). А где вы вообще видели умных артистов? Их было-то за историю театра…

Как сделать, чтобы эмоции были под контролем, а спектакль, хотя бы отдельные сцены, стал явлением жизни? Чтобы пришли к тебе философ, ученый, поэт — просто горстка умных людей, и увиденное их подтолкнуло бы к творчеству, к какому-нибудь открытию…»

Борисов всегда относился к себе с предельной критичностью. Его друг Давид Боровский брал с него в этом плане пример. Когда однажды Боровскому сказали, что «редко кому из современных театральных художников еще при жизни удавалось слышать в адрес своих работ такие эпитеты, как „классическая“… Ваше решение „Гамлета“ называли „легендарным“», он ответил: «В Париже придумали выставку макетов десяти лучших „Гамлетов“ нашего столетия, где была и таганковская постановка. Я ходил по Центру Помпиду, смотрел, сравнивал. И с полной убежденностью могу сказать, что лучшим был макет Гордона Крэга для Художественного театра. Это такая гениальная фантазия, на все столетие. Думаю, что в минуты, когда тебя одолевает чувство собственной важности, очень полезно посмотреть, как работали великие мастера: очень помогает».

Борисов — беспощадный исследователь метафизических крайностей («Мне всегда интересен предел, крайняя точка человеческих возможностей, — записал он в дневнике. — А если предела не существует?») — вовсе не заложник масштаба своей личности. Вадим Абдрашитов, тоже называвший Борисова гением, отдельным явлением в киноискусстве, сверхъяркой звездой, излучение которой мешало другим, считает, что «он недостаточно оценен обществом». Академик Андрей Андреевич Золотов согласен с такой оценкой и объясняет, почему, по его мнению, «недостаточно». Масштабы не совпадают. У Борисова масштаб такой огромный, что он вместил в себя общество, а у общества масштаб сжимается, сжимается, сжимается… Обществу многовато Олега Борисова. Он все понимает, все может и всех жалеет… Борисов — человек, который мог понять масштаб других людей, высоко его оценить, соблюдая нормы скромности. Ничего у общества не просил.