Татьяна Москвина не только считает Олега Борисова актером одного масштаба с Лоуренсом Оливье и Джоном Гилгудом, но и высказывает предположение о том, что, «может статься, наш-то мог сбыться и крупнее их, на иных ландшафтах, с другой исторической пищей!». Причиной такого неполнозвучия трудно счесть что-либо, кроме «„провинциальности“ советского кинематографа 70–90-х годов. Как и все мы, Борисов был прочно заперт в исторических обстоятельствах своего времени, изолирован от мира. Мелкий сиюминутный пейзаж часто казался нашим сценаристам и режиссерам важным, истинным. Борисов преодолевал и мелкость, и сиюминутность — внутри своего образа, но целиком перетворить картину не мог».

«Если что и погубит наш театр, — говорил Александр Свободин, — то это разливанное море актерского дилетантизма. Существует, укоренилась в спектаклях скрытая актерская безработица на рабочих местах. Правит бал приблизительность, роль играется пунктиром, то есть с выпадениями актера из цельного сценического мира. Общение персонажей уступает место обмену репликами… Это слишком большая и болезненная тема, чтобы продолжать…

У Борисова я не видел несделанной роли. У него любуюсь тем, как это сделано. Как продуманно, как четко пригнаны друг к другу все детали. Его методологическая подготовка универсальна, дикция, пластика образцовы. Он никогда не общается формально. Его роли можно изучать как проявление современного состояния наследия русского новаторского театра и прежде всего открытий Станиславского. У него замечательная школа. Единицу сценического времени он наполняет до краев жизнью персонажа.

Вспоминаю старую театральную мудрость: актеру необходимы три вещи — чтобы его было слышно, видно и понятно. Но оказывается, что сочетать в себе эти три ипостаси актерского мастерства невероятно трудно и доступно лишь высоким профессионалам. Такой профессионализм становится элементом художественности, вызывает чувства эстетические, а уж если он соединен с магнетизмом личности — перед нами художник, владеющий твоей душой. Таков он — Олег Борисов».

Глава двадцать третья «Без знаков препинания»

Глава двадцать третья

«Без знаков препинания»

Когда Юра, ответственный за пополнение домашней библиотеки, принес из магазина подписных изданий последний — десятый — том из собрания сочинений Достоевского, Олег Иванович сказал: «Самая удивительная в мире профессия — писать книжки! В особенности такие, как эта. Но я уже никогда ничего не напишу, потому что напрочь лишен этого дара».

Разговор о писательстве был продолжен значительно позже — уже в 1978-м. Тогда Юра впервые узнал, что отец ведет дневники. Он показал сыну свои наброски к «Трагическому артисту» и попросил запись Пятой симфонии Шостаковича в исполнении Евгения Мравинского. Пока Юра разбирался в его непростом почерке, Олег Иванович внимательно слушал поскрипывающую пластинку: «Кажется, в своих ассоциациях я не ошибся. Вот опять эта девочка-чертик из феллиниевского фильма… Главное, чтобы никто никогда не прочитал этих записей! В особенности — Мравинский!..»