«И я, — записал Борисов, — увлекся этой идеей. Действительно, почему бы не иметь перед собой список актеров и ролей, которые следует превзойти. Где же мое честолюбие? Я буду это делать на полном серьезе, естественно, исходя из того, что видел.

Романов в „Живом трупе“. Безусловно, номер один. Ни у кого не встречал такой чистоты, первозданности. Опровержение того, что лицедейство — грех. Вообще никакого лицедейства! Уже хотя бы потому нужно было распределиться после МХАТа в Киев, чтобы его увидеть. Это не странная, не манерная первозданность, не излом. Это невесомость, как будто едва видимый нимб стоял над ним. При всем этом, неземном, непревзойденная земная техника, которую нужно записывать и издавать в учебниках.

Оскар Вернер в „Корабле дураков“. С первых кадров понятно, что это изысканный одиночка. Никогда не пустит к себе ближе, чем того хочет сам. Ореол тайны. Мог бы потрясающе, по-фрейдовски (потому что — Вена!) сыграть Достоевского. И еще потому, что — ипохондрик… Сцена смерти доктора Шумана незабываема!

Нужно еще вспомнить моего педагога С. К. Блинникова в роли Бубнова в „На дне“, Дирка Богарда во всем, что мне удалось увидеть, гениального Добронравова в „Царе Федоре“, Скофилда в „Лире“, Жанну Моро в фильме Питера Брука „Модерато кантабиле“, Любимова в эфросовском „Мольере“… (какой сумбурный список!) Наконец, Смоктуновского в первой версии „Идиота“ (вторая версия, в которой играл уже я, была слепком, и слепком не лучшим. Тиражирование одного приема, любой повтор чреваты „одинаковостью“. Смоктуновский эту опасность, как мне кажется, не почувствовал).

Товстоногов замечательно сказал: „Когда режиссер смотрит работу другого режиссера и ему хочется что-то украсть у него — это хороший признак, значит, у его коллеги что-то действительно получилось“. В этом Товстоногову можно абсолютно доверять. Но можно ли так же сказать и об актерах? Вот я написал о Романове, но можно ли было у него что-то „украсть“? Можно ли было его „обскакать“? Даже если такая цель будет поставлена, русский артист, прежде чем украдет… начнет мучиться. Это особенность русского — копаться в себе и в результате все испортить».

А что же сам Борисов?

Взятая им планка — на той же высоте, что и у Михаила Чехова, Лоуренса Оливье, Марлона Брандо, Джека Николсона, Пола Скофилда… «Я бы, — говорит Маргарита Литвин, — сравнила Борисова с Михаилом Чеховым. Они даже внешне были похожи. Невысокие, не блещущие красотой, не имеющие уникальной красоты голоса… Но все вместе у них — это магия, какой-то феноменальный магнетизм. От Борисова на сцене оторваться было невозможно, он притягивал к себе, затягивал — как в воронку. И сидевший в зале шел только за ним — туда, куда он вел, туда, куда он хотел, чтобы ты шел. Не отпускал никого. Умел сразу брать зал в руки, владеть им — качество редчайшее, один из элементов таланта».