Татьяна Москвина считает, что судьба Борисова «сложилась бы мощнее и удачнее, будь он чуть менее одарен». Парадоксальность этого мнения основывается на противопоставлении духовного труда и актерской стези, сочетающихся, по словам Москвиной, «неважно» и конфликтующих: «Духу противна пошлость актерства, артистизму надоедает требовательность духа и его, как правило, резко враждебные отношения с действительностью».

У Чингиза Айтматова, которого очень уважал Олег Иванович, есть этюд о разговоре с Дмитрием Шостаковичем «Весь мир в одном себе». Композитор спрашивал писателя: «Может ли родиться новый Шекспир?» Айтматов ответил: «Вряд ли. Не может». Шостакович был большим оптимистом, он считал, что может, но с условием, что этот человек «должен вместить в себя весь мир». Красиво сказано. «Но способен ли художник вместить весь мир, разве душа его равна миру? — спрашивает Андрей Андреевич Золотов. — Звучит, пожалуй, чересчур высокопарно… Видно, смысл все-таки в чем-то другом. „Весь мир в одном себе“ — означает сочувствие всему в мире, всем, кто встречается в пути, ибо каждый из живущих имеет собственное мировое значение…Олег Борисов на своем личном, интеллектуальном уровне вмещал в себя весь мир».

В театре привычно (так, по всей вероятности, сложилось исторически), что личностей подминают. МХАТ ефремовского периода — тому пример. И очень многие артисты не справлялись с давлением. Потому что конъюнктура — понятие повсеместное и вневременное — никогда не отступает. Она только атакует, способствуя уничтожению личности. Сломать (и тем более, уничтожить) такую индивидуальность, как Олег Борисов, никому не удалось. Помогало осознание своей цены.

Однако, как говорил Сергей Цимбал, «он сам склонен был придираться к себе, и придирчивость его была основана на очень, как ему казалось, трезвом представлении о собственных данных и возможностях. Скорее всего, он их не преувеличивал, но считал, что они должны быть реализованы до конца. Борисов и сегодня говорит о себе, о ролях, сыгранных давно, чуть ли не четверть века назад, или исполненных только что, когда зрительный зал продолжает вносить первые коррективы в созданный актером характер, с несколько подчеркнутой и жесткой определенностью».

Когда они с Аллой Романовной вдвоем встречали последний Новый год, было это в Санкт-Петербурге — Олег Иванович репетировал там последнюю в своей жизни роль Фирса в «Вишневом саде» у Льва Додина, донельзя уставший, он в тот грустный вечер неожиданно сказал жене: «Ты знаешь, я очень счастливый человек. Я в своей жизни успел сделать все, что задумал».