При виде этих пяти добрых русских молодцов я окончательно распрощался с последними иллюзиями, если они и были,

Поскольку меня передали по эстафете, это позволило уже полностью прояснить обстановку. Отныне правила игры изменялись: стало ясно, что шутить никто не собирается, пора было сбросить с себя личину напускной беззаботности и притворной вежливости. Никаких больше обворожительных фрау с длинными ногами, откровенными вырезами и гламурными улыбками. Все это кануло в Лету. Никакой киномишуры, цивилизация осталась за порогом.

Суровая реальность предстала передо мной в лице пяти российских бандюков, готовых к любому развитию событий. Более эффективного средства, чтобы положить конец моим иллюзиям, нельзя было придумать. Мне оставалось только, как Брюсу Ли, расправиться с пятью тренированными громилами, поправить галстук, прическу и выйти на улицу с гордо поднятой головой.

Что ж, я никогда всерьез не предполагал, что подобная операция может увенчаться успехом.

Дверь закрылась, и я застыл перед пятеркой берлинских гангстеров, как партизан на допросе. В ушах зазвенел голос Сансаныча: «Как достичь положительного результата, – целиком и полностью зависит от возможностей агента. Безвыходных положений нет. А в случае успеха никто вопросов задавать не будет. Все понятно?» Да, мне все было понятно – и тогда, и сейчас. В некотором роде наступил миг моего торжества. Я нарушил еще в Бонне производственную дисциплину, занялся импровизацией, ослушался приказа. Чтобы выяснить истину попал сюда. Честно сыграв роль мафиози, позволил себя усыпить и посадить под замок. Живым мне отсюда, скорее всего, не выбраться, точки над «i» я поставил, а значит, невыполненное задание Хантера, а заодно и мое я довел до логической точки.

Я был здесь, а рядом со мной сидели люди, которых не интересовали проблемы моего ведомства, тем более нашей страны. Это были российские пираты XX века, отморозки и подонки со своим кодексом чести и средневековым «домостроем», а потому и вести себя с ними надо было подобающим образом. С достоинством, но корректно. Остальное для такого профессионала, как я, было делом техники.

На диванах, как я уже сказал, полулежали трое: Жорик, Петрович и Степа. Они курили, Жорик «курил косяк». Громыхнула передняя дверь – это вошли Берендей и его напарник, сели за стол.

– С чем пришел? – спросил Степа с лицом запившего на пенсии профессора консерватории.

– С одним из фраерков, наших, – ответил Жорик, еще не взрослый, с лицом Промокашки из фильма «Место встречи изменить нельзя», щупленький, но, согласно лексике братвы, «духовитый», а выражаясь языком лагерного начальства, – «дерзкий беспредельщик».