Появлялся Хлебников, невнятно произносил десяток строк и, сходя с эстрады, добавлял своё неизменное:

— И так далее.

Публика вызывала:

— Бурлюка! Каменского!

Я выходил под руку с “папашей”, и мы читали “по заказу”.

Вызывали и других из присутствующих: Есенина, Шершеневича, Большакова, Кручёных, Кусикова, Эренбурга.

Требовали появления Асеева, Пастернака, Третьякова, Лавренёва, Северянина.

Выступали многие, и с видимым удовольствием: здесь умели принять».

Одним из наиболее часто упоминаемых стало выступление наркома просвещения, состоявшееся в день закрытия кафе. Участник футуристической группы «Мезонин поэзии» Рюрик Ивнев, ставший после Октябрьской революции секретарём Анатолия Луначарского, вспоминал:

«С полуосвещённой Тверской мы свернули в тёмный Настасьинский переулок и начали на ощупь пробираться вдоль стен маленьких одноэтажных домиков к месту, где горели два тусклых фонаря, еле освещавших огромный плакат, на котором расцвеченными вычурными буквами анонсировано выступление трёх поэтов: Каменского, Маяковского и Бурлюка. Фамилия Луначарского была поставлена хотя и на видном месте, но набрана не таким крупным шрифтом.

<…> Анатолий Васильевич стоял, окружённый поэтами и женщинами, и оживлённо спорил с Маяковским. Высокий мужественный Владимир с нарочитой грубостью нападал на него. Бурлюк стоял в стороне, перебирая листочки с тезисами своего доклада, но искоса с довольной улыбкой наблюдал за выражением лица наркома. Чувствовалось, что он предвкушает удовольствие от публичного диспута, на котором надеялся разгромить Луначарского.

Ровно в десять часов вечера молодой, но уже грузный Давид Бурлюк, играя лорнетом, потребовал от аудитории тишины. Когда публика успокоилась, он провозгласил:

— Слово имеет наш добрый друг и гость нарком Луначарский.

Раздались аплодисменты.

Анатолий Васильевич ограничился краткой приветственной речью, сказав, что не будет отнимать у слушателей много времени, и добавил:

— Пусть останется больше времени для диспута. Молодое советское искусство должно отражать великие перемены, происходящие в нашей стране, только такое искусство будет иметь будущее.

— Будущее — это футуризм, — раздался громовой голос Маяковского.

— Если он будет верно отражать великие перемены, — парировал Луначарский.

<…> Диспут, как и ожидали, протекал бурно. По существу, это было состязание в остроумии между Луначарским и Маяковским. Бурлюк, к восторгу публики, бросал острые словечки с места и срывал громкие аплодисменты».

Свидетелем этого диспута стал Илья Эренбург, тоже оставивший воспоминания о «Кафе поэтов»: