Итак, я с Бурлюком приехал к нему на всё лето писать пейзажи; после почти трёхдневного путешествия, около двух часов дня, мы, наконец, приехали в Буздяк, усталые, так как всю последнюю ночь не пришлось сомкнуть глаз. <…> Буздяк — это большое село с высившейся в центре мечетью и большой базарной площадью. Очень пыльное летом, и непроходимое осенью от невероятной грязи, вязкой и скользкой.

Додя снимал отдельный, большой, деревянный дом крестьянского типа. Дом был добротный, с застеклённой галереей и крылечком во двор. На улицу же выходило два небольших окна большой комнаты-кухни, где стоял наш обеденный стол. Громадная русская печка, в которой пекла хлеб на всю семью Марианна, атлетического телосложения, страшной силы, как почти все из рода Бурлюков. <…> Помогала ей в хозяйстве худенькая Елена, которая впоследствии вышла замуж за художника Пальмова. В этой же комнате под окном стоял сундук, на котором я и спал. <…> В шесть часов утра Додя всех поднимал на ноги громким пением: “Чом, чом не пришов, як я говорила, цилу ночку свичка прогорила” и т. д. Все вставали, пили чай, и мы уходили на этюды. Весь день, пока было светло, с увлечением работали, а вечером за вечерним чаем читали стихи или новые, полученные из Москвы книги.

Додя сам спал с семьёй в большой светлой комнате, окна которой выходили во двор. Там, кроме изрядного количества кроватей, стояло пианино, на котором в свободное время играла и пела Марианна. Довольно большую площадь в этой комнате занимала печь с лежанкой, стены которой время от времени выбеливались, так как на них разрешалось ребятам рисовать углём. Поэтому печь постоянно покрывалась деревьями, домами, людьми и разными животными ледникового периода. У Доди же в сенях был завал подрамников и холстов и, кроме того, стоял книжный шкаф, специально отведённый для красок. Я помню, как он перед отъездом в доме школы живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой улице, вместе со мной закупал краски ящиками. Он больше писал мастихином, накладывая толстые, друг на друга, слои красок. В красках он был ненасытным, и после каждого этюда на месте работы оставались десятки пустых тюбиков, но он их не бросал, а собирал и переплавлял в печке — для продажи. Их охотно покупали у него местные жители для лужения медной посуды. Писал он, кроме пейзажей, и портреты и ещё осуществил свою мечту в то лето, написал большую картину “Куликовская битва”. Когда он её всю прописал, добавляя в краски мёд, повесил на кухне около печки, где было невероятное количество мух. Сравнительно скоро мухи покрыли весь холст, наподобие липкой бумаги, и Додя ходил счастливый около этого холста и говорил: “Вот это будет фактурка”. А затем, взяв кисть, прописал всё прямо по высохшим мухам. Фактура действительно получилась оригинальная. Так за это лето была подготовлена выставка. И все картины, и необходимый материал, упаковав в ящики, мы тронулись в путь. Но мне надо было по дороге заехать домой, чтобы взять костюм и всё необходимое для концертов. Так что я, уехав один, догнал Додю в Омске, где мы пробыли недели две, дав несколько поэзоконцертов в помещении Политехнического института, в котором была открыта и выставка картин».