А после победы в Гражданской войне политика демократизации искусства была новой властью свёрнута — от деятелей искусства стали требовать выполнения утилитарных задач коммунистической агитации и пропаганды. Учитывая то, что левое искусство так и не было понято широкими массами, для этих целей лучше всего подходил вовсе не футуризм, а искусство реалистическое. Под предлогом реорганизации Наркомпроса левые в 1921 году были отстранены от руководства художественной жизнью страны. Ленин решительно выступил против футуризма и настоятельно просил заместителя Луначарского «помочь в борьбе с футуризмом». Отдел ИЗО Наркомпроса был ликвидирован.
Однако всё это происходило уже без Бурлюка. В апреле он уехал в Башкирию, так и не успев насладиться коротким периодом благосклонности со стороны советской власти и ещё не зная, что в следующий раз попадёт в Москву лишь через тридцать восемь лет.
«Я в Москве пробыл при первой пролетарской власти с 25 октября по 2 апреля включительно 1918 года, когда я уехал к семье в Уфимскую губернию и летом автоматически оказался отрезанным от своих возникновением чехословацкого фронта, поддержанного тогда же белыми орлами контрреволюции», — вспоминал он, в очередной раз путаясь с датами.
Сетуя на то, что вся слава досталась «второму призыву» футуристов, Бурлюк писал: «А мне, как одному из первых футуристов, именно о течении этом, о первом искусстве, шагавшем в ногу с пролетарской революцией десять лет назад — в острейшие моменты истории русской, всё ведомо. Я был не только одним из зачинателей, очевидцев, нет, также одним из вдохновителей часто тех, на чьи головы потом так легко и щедро упали весомые венки славы и признания».
Несмотря ни на какие ярлыки, «большевиком от искусства» Давид Бурлюк, несомненно, не был. Он относился к большевистской власти с лояльным нейтралитетом. Однако для осмысления этого как им самим, так и его критиками понадобилось время.
Глава двадцать третья. «Большое сибирское турне»
Глава двадцать третья. «Большое сибирское турне»
Уезжая в апреле 1918-го в Башкирию, Давид Бурлюк не мог предположить, что расставание с Москвой, а затем и с родиной будет таким долгим. Не предвидел он и того, что больше не увидит с такой любовью собранную им коллекцию картин, книг, рукописей, археологических находок. На даче в Кунцеве он останавливался в 1916–1918 годах во время своих приездов в Москву, туда же он переправлял картины, предназначенные для выставок. Библиотека и собрание картин были оставлены им на попечение новых жильцов, которые отнеслись ко всему этому отвратительно. Надежда Бурлюк, оказавшись в 1927 году в Москве, писала в Америку Бурлюкам о том, что «дачи вернуть нельзя ни в коем случае», а «Додины картины и кое-что из старины увезено инженером Яровым в Москву на 9 подводах». Это был тот самый фотограф Николай Яровов, который снимал картины Бурлюка на последней выставке «Бубнового валета». Именно он осенью 1923 года собрал работы Бурлюка, хранившиеся в Кунцеве, добавил ещё несколько работ, хранившихся у московских знакомых, и отвёз их на хранение в Дом печати на Никитском бульваре, откуда их потом передали в Государственный музейный фонд. Многие вещи, особенно большого формата, спасти не удалось — новые жильцы просто оббили ими террасу на даче. Но многое всё же удалось спасти. Ряд работ позже был передан в музеи.