Тем временем политика продолжала активно вторгаться в жизнь. 5 июля Уфа была захвачена чехами, а в декабре перешла в руки колчаковцев. «В Башкирии летом остался за чешским фронтом», — вспоминал Бурлюк. Решение было очевидным — уезжать подальше от боёв, от голода, туда, где можно было заработать своим искусством и выступлениями. На восток — и не только российский. О том, что Бурлюк собирался в Японию ещё в декабре 1917-го, вспоминал Василий Каменский. Новые земли, которые можно было покорить, манили «отца российского футуризма». И подальше, подальше от разрухи и голода столиц. Собственно, решение о сибирском турне было принято раньше, и начавшаяся война подтвердила правильность намерений обладавшего безошибочной интуицией Бурлюка.

Путь лежал через Урал и Сибирь на Дальний Восток. Давид Давидович взял с собой лишь десять картин, «бросив свой трёхлетний труд в 150 картин на станции Буздяк… и в городе Уфе (100)». «От пушечной стрельбы мне нужно было спасать своих малых детей в 1918 г.», — вспоминал он. Вместе с ним в турне участвовали сестра Марианна, сестра Маруси Лида, которая тоже была художницей (в 1917 году она окончила бывшее Строгановское училище и получила звание «учёного рисовальщика» — так указано в выданном ей удостоверении), и Евгений Спасский. Семью Бурлюк перевёз в Челябинск уже в декабре.

Он был далеко не единственным «левым», уехавшим в то время в провинцию. Вообще основная тенденция авангардистского движения в 1917–1922 годах — это экспансия во все стороны света. В первой половине 1917-го масштабные гастроли устроил Василий Каменский, причём почти на каждом выступлении он читал стихи Бурлюка. Владимир Гольцшмидт в 1919-м предпринял турне по Уралу, Сибири и добрался до Владивостока, выступал в Харбине и на Камчатке и оттуда перебрался в Японию. Из Японии он собирался ехать в Америку, дублируя путь Бурлюка, но в Америку его не пустили, и в начале 1920-х через Китай, Индию и Данию он вернулся домой. В начале 1918 года во Владивосток приехал из Мариуполя Николай Асеев, в 1919-м — Сергей Третьяков. Так что путь был проторён. Но и тут Бурлюк действовал по-особенному — его гастроли были самыми масштабными не только по охвату, но и по вовлечению в них других художников и поэтов. В умении объединять совершенно разных людей и увлекать их своими идеями Бурлюку не было равных.

«Додя был чрезвычайно деловой и практичный человек. Он, будучи ещё в Москве, подготовил всё для поездки: отпечатал афиши и для выставок, и для концертов, в которые на пустом, оставленном для этого месте, надо было вписывать только число и адрес. Отпечатал программки выставки и, наконец, книжечки “Лысеющий хвост”, с коротким манифестом футуристов и стихами. Причём первая страничка была оставлена чистой, на которой тут же на выставке он просил меня и сам делал беглые рисунки тушью или акварелью, и эти книжечки продавались по двойной цене. За месяц до отъезда, так же в татарской деревне, было куплено полотенце с красивой и яркой орнаментальной вышивкой на концах. Из этих ковровых концов Марианна сшила нам два пёстрых жилета, которые мы в день концерта надевали. Марианна должна была петь нараспев стихи под именем “Пуантеллины Норвежской”, выступая в тонкой кисейной шали. Бурлюк отличался невероятной энергией. Через час после приезда в город он находил помещение для выставки и концертов. В тот же день давал в местную газету статью о футуризме. Вечером мы развешивали картины, и в 10 часов утра был вернисаж. Причём мы с утра и до 12 часов дня, надев свои пёстрые жилеты, гуляли по городу, привлекая тем самым большую толпу народа. Около часа дня мы возвращались на выставку с шумной толпой», — вспоминал Евгений Спасский.