Бурлюки поселились в Бронксе, в доме 2116 по Харрисон-авеню. Именно в этом доме будет у них гостить три года спустя Владимир Маяковский. К сожалению, этот старый шестиэтажный дом позже снесли. Бронкс был тогда тихим, зелёным районом, удобство было и в том, что прямо напротив находилась 26-я школа, в которую сразу же пошли дети.

Первоначальный расчёт Бурлюка был прост. Тем более что все эти этапы ему приходилось проходить неоднократно. Организация выставок, продажа картин, знакомство с коллекционерами и критиками — и далее поездки по стране, новые выставки и выступления, известность и богатство. Выставлять было что — он привёз с собой около 150 отличных работ, выполненных в Японии, и несколько владивостокских. Определённая схожесть с «завоеванием» Японии была и в том, что в Америке о нём уже писали. И не только Оливер Сэйлер. Его имя как участника «Синего всадника» было упомянуто коллекционером и арт-критиком Артуром Джеромом Эдди в книге «Кубисты и пост-импрессионизм».

Однако спустя несколько дней по приезде в Нью-Йорк Бурлюк понял, что планам не суждено осуществиться. Когда он пришёл в таможню на Кристофер стрит, чтобы забрать свои картины, таможенник сказал, что за них придётся заплатить крупную пошлину. Не успел Давид Давидович разволноваться, как подошёл старший таможенник, окинул картины взглядом и сказал: «Нет, эти работы не представляют ценности. Вы свободны».

«Я и Маруся с нашими двумя малолетними сыновьями милостью судьбы очутились в США, на безумной Манхаттанской скале в Нью-Йорке… без денег, знакомств и… языка, так как я знал только древние языки, французский, немецкий и разговорный японский. Наши мальчики, Давид и Никиша, под наблюдением и руководством матери пошли в школу, а я начал искать корку хлеба. Через несколько дней я выяснил, что мои гогеновского типа картины, привезённые с островов Великого океана в США, никого не интересуют, цены не имеют», — вспоминал Бурлюк. Позже он шутил, что в вопросах продаж его работ таможенники оказались проницательнее его самого.

Деньги стремительно заканчивались, и Давид Давидович бросился на поиски тех, кто мог как-то помочь. Сразу же нашлось немало советчиков, один из которых, скептически оглядев тучного Бурлюка (он весил к тому моменту 120 килограммов) и узнав, что тому уже сорок, что он женат и имеет двоих детей, уверенно заявил, что Бурлюк приехал в Америку слишком поздно и никогда не сможет ни добиться тут признания как художник, ни заработать денег. Конечно же, это ещё больше подхлестнуло желание «отца российского футуризма» доказать обратное. Бурлюк неоднократно сравнивал себя с великим энтомологом Жаном Анри Фабром, подчёркивая, что так же терпелив, трудолюбив и настойчив. Двадцать лет спустя, уже купив дом на Лонг-Айленде, он приводил слова Фабра, также купившего в возрасте 55 лет участок земли в прованской деревне и сделавшего там настоящую лабораторию для полевого изучения жизни насекомых: «Теперь я стар, но счастлив быть независимым, иметь дом и сад, окружённый стенами, где летают и живут мои любимые насекомые». Бурлюк ценил усидчивость и трудолюбие — себя он сравнивал с настойчивым египетским скрибом-переписчиком, а брата Николая, которого ценил за учёность, — с навозным жуком, искусным ткачом, прильнувшим к «строгим пяльцам». И ещё одна важная характеристика Давида Бурлюка: он не мог существовать без свободы, в первую очередь свободы творчества. И готов был многим — да почти всем — жертвовать ради этой свободы. Америка, где ему пришлось на первых порах нелегко, дала ему эту свободу. В советской России он бы её неминуемо потерял.