Вместе с Лилей Брик и Асеевым Бурлюки съездили в знаменитый «Дом Перцовой», где находились мастерские старых знакомых Давида Давидовича по «Бубновому валету» Роберта Фалька, Александра Куприна и Василия Рождественского. Когда несколько дней спустя Бурлюки посетили мастерскую Сергея Конёнкова, вернувшегося в 1945 году из США в СССР — для перевозки множества его работ по указанию Сталина был даже специально зафрахтован пароход «Смольный», — тот сказал Бурлюку, что «из всех бубновалетовцев только эти люди остались в живых сегодня: Вы, Бурлюк, я, Фальк, Куприн и Рождественский».

Судьбы бывших лидеров «левого» искусства сложились в Советском Союзе совершенно по-разному. Роберта Фалька, вернувшегося в 1937 году из Парижа, долгое время не выставляли, картины его не покупали, и он работал «в стол». «Я принадлежу и меня считают художником-формалистом, и ты, Давид, понимаешь, что это значит. Только в Париже художник в состоянии спокойно работать», — сказал Фальк Бурлюку. Обвиняли в формализме и Конёнкова — признание пришло к нему лишь в 1954 году, в год его 80-летия. Александр Куприн начал после 1924 года писать реалистические пейзажи, обратился к реализму и Рождественский. Примерно в то же время начал писать картины, прославляющие советский быт, ещё один «бубновалетец» — Илья Машков. Перешёл к более реалистической манере и Пётр Кончаловский. А Павла Филонова, не желавшего подчиниться общим правилам, в 1930-х официальная критика начала называть «пoмeшaнным вpaгoм paбoчeгo класса». Он сам и его ученики стали объектами ожесточённой травли. Филонов голодал, экономил на всём, из-за нехватки денег на покупку холста часто писал маслом по бумаге или картону. В декабре 1941 года Филонов умер от голода в блокадном Ленинграде.

Так что у живших в Советском Союзе художников выбор был невелик — «полюбить» соцреализм или стать маргиналами без заказов, денег и мастерской. Тут было не до стилей и направлений, не до манифестов… Зато приспособившиеся жили весьма неплохо.

В последующие дни Давид с Марусей поприсутствовали на первомайском параде, став там единственными американцами, посетили Третьяковскую галерею, побывали в гостях у Семёна Кирсанова, у которого в квартире висели японский и русский пейзажи Бурлюка, а затем и на его даче, где Давид Давидович смог наконец выйти с этюдником на природу и написать первую на родине — после 1920 года — картину маслом. До этого в московской суете ему удавалось лишь делать портретные наброски друзей, знакомых, посетителей. Живопись для Бурлюка была делом сакральным и по-настоящему придавала смысл его жизни.