Позже ездили в Переделкино к Лиле Брик с Катаняном, побывали в гостях у Корнея Чуковского, который жил как «бывший русский помещик», виделись с Константином Фединым, признавшимся, что и у него дома есть работы Бурлюка. Давид Давидович снова писал на пленэре. А 7 мая Бурлюков пригласили на приём в Центральный дом литераторов. На приёме были Борис Полевой и секретарь союза Борис Романович Исаков; в честь Бурлюков зачитали приветствие от имени группы писателей, связанных с журналом «Иностранная литература». Маруся в ответ прочитала стихотворение Бурлюка «Кузнечики войны». Атмосфера всеобщего обмена любезностями располагала, и Борис Полевой даже намекнул на то, что в СССР удастся издать книжку избранных стихов Давида Давидовича. Растроганный Бурлюк имел неосторожность поверить в это — и каким же горьким было позже его разочарование…

Программа была очень насыщенной. Бурлюки слушали в Большом театре оперу «Руслан и Людмила», побывали в Московском университете и в гостях у Ильи Эренбурга, в салоне на Кузнецком Мосту встречались с Мартиросом Сарьяном, Павлом Кузнецовым, Натаном Альтманом, беседовали с журналистами NBC, «France-Soir», «New York Times» и «New York Gerald Tribune».

Но главным московским событием стало выступление 10 мая в Библиотеке-музее В. В. Маяковского.

Зал, вмещавший 400 человек, был переполнен, люди стояли в проходах. Несколько сотен желающих так и не смогли попасть внутрь. Открыл вечер Семён Кирсанов, поблагодаривший Бурлюка за его активную деятельность в популяризации творчества великого советского поэта Владимира Маяковского и других советских писателей за рубежом. А дальше Давид Давидович рассказал о своей дружбе с Маяковским до революции и о приезде Маяковского в Америку. После были дебаты — да такие, что Маруся даже просила несколько раз мужа быть поспокойнее. Лиля Брик писала: «…Народу было — не продохнуть. Людям понимающим они очень понравились, а музейщикам, разным старым художникам и т. п. они кажутся отвратительными. Как во всём, что имеет отношение к Маяковскому, мнения резко разделились».

Почему разделились, становится понятно, если прочитать сохранившуюся в музее стенограмму выступления. Бурлюк преподносил Маяковского совсем не так, как привыкла публика. В его рассказе друг молодости представал футуристом до мозга костей, который «через призму самого модерного искусства, самого яркого и нового формировал своё будущее отношение к жизни». Представал живым, мятущимся человеком — в общем, тем, кем и был на самом деле. Естественно, что представители «официоза», да и те из публики, кто привык к «бронзовому» образу Маяковского, были недовольны. Ведь советская критика давно уже выработала официальную позицию, в которой футуризм был лишь мимолётным юношеским увлечением поэта, и он полностью освободился от него после Октябрьской революции… В свою очередь, в определённой степени разочарован был и Бурлюк. В своих дневниках и воспоминаниях о визите на родину, опубликованных в 1959 году в 40-м номере «Color and Rhyme», он писал о том, что в его родной стране футуризм ещё не принят многими даже как факт, как значительное движение в искусстве, каковым он являлся. «Мне говорили, мы должны выступать против него, мы должны бороться, мы должны защищать наши (устарелые) вкусы от футуризма. Но я спрашивал: why? warum? Почему? Пожалуйста, объясните нам». Но разве могло быть иначе в стране, в которой ещё двадцать лет назад была развёрнута кампания по борьбе с формализмом в искусстве? С формализмом, который, как считалось, подрывает идеологические установки советского искусства и монопольное господство советской идеологии уже только тем, что создаёт альтернативную точку зрения?