И тем не менее ничего у Барсукова не получилось, более того – трибунал стал гораздо известнее в мире, и даже за подброшенный патрон в аэропорту должен был следовать скандальный для ФСБ суд. По поводу патрона почему-то я, а не Липхан Базаева или ее адвокат Кузнецова, получил официальное уведомление Таможенного комитета о том, что никакого патрона в вещах Базаевой обнаружено не было, а вот с пресс-конференцией, которую нам надо было провести, меня ждала неприятная неожиданность.

Накануне вечером в нашем маленьком офисе в 1-м Колобовском переулке – это была двухкомнатная квартира Димы Востокова, которую он начал нам сдавать после того как женился и ушел из «Гласности», – собрались члены оргкомитета. Правда, Мельникова, вытеснившая основателей Комитета солдатских матерей и входившая в оргкомитет только «в личном качестве», как она сама оговорила свое участие, почему-то попросила у меня разрешения прийти со своими сотрудницами – я с некоторым удивление согласился, и она пришла с пятью. Из Стокгольма мы уехали утром, поэтому остальным участникам слушаний мы с Андреем о вечерних и ночных разговорах с нами ничего не успели рассказать. Тут мы все пересказали: для меня было очевидно, что мы должны говорить не только о подброшенном Липхан патроне, но и обо всей многоходовой операции КГБ, в которой Таиров играл главенствующую роль. И вдруг неожиданно завопили тётки, конечно, именно с этой целью приведенные Мельниковой и не имевшие никакого отношения к трибуналу:

– Все это ваши субъективные представления, Сергей Иванович, об этом нельзя говорить на пресс-конференции!

Тётки вопили в маленькой комнате хором и поодиночке и вдруг их начали активно поддерживать Наум Ним и Алексей Симонов. Почему для них мнение совершенно посторонних (среди которых была, правда, Ида Куклина, сделавшая на наших конференция о КГБ пару докладов о работе ГРУ и, как потом выяснилось, близкая к этой организации) оказалось убедительнее нашего с Андреем рассказа, да и всего другого, что выяснилось с информацией и залом в Стокгольме и от чего они быстренько ушли в Шереметьево, но в чем уж точно сомневаться не могли.

Я еще раз повторил, что это не мое личное мнение, при всех разговорах присутствовал Андрей Парамонов, которого я просил не уходить, хотя ему очень хотелось спать. Андрей меня вяло поддержал. Но бабы продолжали вопить, их теперь активно поддерживали Ним и Симонов. Провели голосование – на моей стороне оказался только только Володя Ойвин. Остальные считали, что надо благоразумно молчать. Мельникова, кстати говоря, через полгода получила «паранобелевскую премию» от какого-то другого фонда, тоже, конечно, как и фонд Улофа Пальме управляемого из Москвы. Российская печать с упоением это расписывала.