– Я не новый русский, я – старый русский.

Тогда он был финансовым советником Путина, и я ему мельком сказал, что есть немало арестов по политическим причинам.

– Разве у нас есть политические заключенные? – рассеяно спросил Илларионов, попросил ему позвонить и дал визитную карточку с кремлевским телефоном, по которому, конечно, невозможно было дозвониться.

Конец «Русской мысли»

Конец «Русской мысли»

Записки мои ощутимо движутся к завершению, я уже все больше пишу о первых годах третьего тысячелетия, а между тем за два-три года до конца предыдущего, почти год длилась для меня очень грустное, местами едва ли не отвратительное, и имевшее большое значение для удушения демократических возможностей России уничтожение парижской газеты «Русская мысль». Я не сомневаюсь в том, что оно стало результатом многоходовой международной операции КГБ. Но если, скажем, операцию по первому разгрому «Гласности» в 1988 году я мог описать с действующими в ней лицами в СССР, США, Норвегии, Дании, будучи в центре всех этих событий, то процесс уничтожения «Русской мысли» я могу наметить приблизительно – в Париж в эти годы я лишь ненадолго приезжал, да и контакты мои с «Русской мыслью» заметно ослабли после конфликта с Аликом Гинзбургом, который я уже вкратце описал. И все же даже не печатавшая меня много лет «Русская мысль» оставалась в Париже почти родным домом, я приходил туда в каждый (нередкий) приезд, подолгу разговаривал с Ириной Алексеевной, Олей Иофе, иногда оставался там обедать. В «Русской мысли» в отличие от «Гласности» не было кухарки – вкусы сотрудников были очень разнообразны и прихотливы и угодить на всех было невозможно, но в русской газете, в отличие от французского обыкновения, всегда с тобой кто-нибудь делился тем, что принес из дому.

Но сперва несколько слов о том, чем была «Русская мысль» для России. В послевоенные годы под редакцией княгини Зинаиды Шаховской это была единственная крупная европейская газета русской эмиграции, по преимуществу первой ее волны, хотя, скажем, Алексей Александрович Сионский – активный сотрудник Народно-трудового союза и послевоенный невозвращенец, тоже работал в «Русской мысли» – я с ним переписывался, получал от него то, что могло пройти в Советский Союз, и посылал ему книги (например, словарь Ожегова) до своего ареста в семьдесят пятом году. Но это было скорее исключение, чем правило.

Газета начала радикально меняться, когда Шаховскую сменила Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти, тоже из семьи первой русской эмиграции (Иловайский до революции издавал газету «Россия») перешедшая в униатскую (Греко-католическую) церковь, когда выходила замуж, сразу же бросившаяся помогать Солженицыну, когда он был выслан из Советского Союза. Собственно, в этом и были заключены основные перемены. Теперь уже не новости и проблемы русской эмиграции, а все что происходило в чуть-чуть приоткрывшемся Советском Союзе, а главное – его диссидентское, демократическое движение, стало в центре внимания газеты. Ирина Алексеевна нашла в Вашингтоне уже сильно пившего Алика Гинзбурга, перевезла его в Париж, получив для них четверых (с Ариной и двумя детьми) очень приличную государственную, а не частную, что было большой экономией, квартиру на Фобур Сен-Антуан. И нужно еще учесть, что Алик, как и большинство патриотов из первой эмиграции, не стал получать никакого иностранного гражданства, а так и жил почти до самой смерти с американской «гринкартой», то есть с видом на жительство.