У российских спецслужб появились для этого реальные возможности, когда в девяносто шестом году американские фонды, осуществлявшие помощь России, окончательно переключились на поддержку все разворовывающих сотрудников КГБ в правительстве Ельцина, и соответственно, у них пропал всякий интерес к русской эмиграции. Но при таком опыте, влиятельности и при хорошо понимавшем, к чему идет дело, редакторе для «Русской мысли» это не было катастрофой. Оставался и даже возрос немалый банковский счет; популярность и тиражи «Русской мысли» за рубежом и в России (пока совершенно убыточный) неуклонно возрастали; значение газеты, как и репутация Ирины Алексеевны были настолько бесспорны, что могли открывать все новые возможности. К несчастью, первые тяжелейшие удары обрушились на саму Ирину Алексеевну, которой было уже восемьдесят лет. После тяжелой болезни умер ее сын, и хотя это странно совпадает с трагедиями наших детей, но, говорят, было просто совпадением, от которого у Ирины Алексеевны едва хватило сил оправиться. Второй удар – и в этом случае я уверен, что он не случаен (вспоминая, например, разорение газеты «Моргенбладет», когда нужно было разгромить «Гласность» в 1989 году) – последовал одновременно и по Ирине Алексеевне и по газете. Желая увеличить доходность средств, которые оставались у «Русской мысли», Ирина Алексеевна доверила управление ими своему зятю – Аринголи, достаточно известному в Риме предпринимателю в сфере жилищного строительства. Я сам жил в двух из выстроенных им и ему принадлежавших очень не дешевых многоэтажных пансионатов на Аппиевой дороге. Принадлежа к традиционной римской буржуазной среде (да еще зять князя Альберти) он, конечно, пользовался постоянным и неограниченным банковским кредитом, необходимым в строительстве, и в течение двадцати лет его репутация ни у кого не вызывала сомнений. Однажды, приехав ко мне в гостиницу на Via Veneto, он сказал:

– В вашей гостинице снималась «Сладкая жизнь» Феллини. Я и сам бывал в комнате, в которой она снята.

Аринголи не был на моей встрече с премьер-министром Италии, когда тот захотел познакомиться и поговорить о положении в СССР, но привез меня во дворец, и было очевидно, что не только Ирина Алексеевна, но и он способствовали этой встрече.

Правда, в его пансионатах я встречал и других русских, о которых он мне говорил – и явно был в этом уверен, – что это тоже противники коммунистического режима и идеологии, а мне после пары случайных обменов репликами, они показались чем-то средним между младшими офицерами КГБ и обычными бандитами. Во всяком случае, никаких общих тем для разговоров у нас не нашлось.