Обиженный Алик Гинзбург, забыв обо всем, чем был обязан Ирине Алексеевне, бросился на нее в атаку. Мало того, он попытался подать на «Русскую мысль» в суд. Встретив меня однажды в Париже, неожиданно позвал выпить кофе и поговорить. Это было довольно странно – наши отношения, и без того не блестящие, недавно опять ухудшились, и виноват в этом был я. Желая хоть чем-то помочь жене и дочери, вынужденных бежать в Париж, и не имея никаких денег, я попросил его в Москве, где в это время он часто бывал и, как с восторгом говорил, «ногой открывал все двери», передать им маленькую коробочку, хотя и с серебряными, но старинными украшениями в надежде, что они их смогут продать. И не предупредил Алика, что они и впрямь чего-то стоят. У него почему-то возникли проблемы на таможне, легко разрешившиеся, но он был вполне заслуженно на меня сердит. Я, конечно, не хотел его подставлять – просто в это время иногда плохо понимал, что делаю.

За кофе Алик попытался мне все объяснить – он был такой маленький, худенький, совсем седой и нас уже так мало осталось, что мне очень хотелось во всем его поддержать (а ведь я много лет из-за него не печатался в «Русской мысли»). Но то, что я услышал, мне не казалось правильным. Начал он с того, что Милан со своей кипрской фирмой наверняка из КГБ или мафии. Это было возможно, хотя никаких доказательств не было. Потом перешел к христианской вкладке Свиридова, христианским передачам, которые вела по московскому радио Ирина Алексеевна, действительно, становившаяся после семейных трагедий и на девятом десятке может быть еще более религиозной. Из этого Алик тут же сделал вывод, что зависимость Ирины Алексеевны от Московской патриархии возрастает, а Патриархия – это КГБ, и Ирина Алексеевна превратила «Русскую мысль» в орган КГБ и потому Алик и Арина, которые этому сопротивлялись, были уволены. Но я знал, что для увольнения Алика и Арины были другие причины, финансовые и рабочие, что христианская вкладка – вынужденный шаг, что «Русская мысль», конечно, из-за растущих проблем становилась хуже, но никак не органом КГБ. И, конечно, отказался подписать письмо Алика об этом в службы безопасности Франции.

Через пару дней нам с Томой позвонила Фатима Салказанова и пригласила нас в гости. Незадолго до этого уволенная с Радио Свобода, поскольку парижское ее бюро закрылось, она недолго проработала и в «Русской мысли» и теперь ушла оттуда из солидарности с Аликом и Ариной, а может быть, из-за понизившейся зарплаты. Я очень любил бывать в ее гостеприимном доме, мы охотно приехали, но приглашение было не случайным – у Фатимы в гостях был и Алик, и они вдвоем попытались меня убедить подписать это письмо. Фатима вручила мне копию собственного, очень резкого и несправедливого письма Ирине Алексеевне (оно у меня сохранилось), где несмотря на то, что они с Аликом были союзниками, утверждалось нечто прямо противоположное тому, что писал Алик. Тот писал, что Ирина Алексеевна является рупором Московской патриархии и следовательно, КГБ, а Фатима, как «православная осетинка» была возмущена тем, что униатка Ирина Алексеевна с помощью Свиридова делает все, чтобы подорвать авторитет Московской патриархии и святейшего патриарха. Я попытался коротко сказать, что все это очень несправедливо, напомнить, что не знаю ни одного человека, которому не помогла бы добрейшая Ирина Алексеевна, и мы с Томой уехали. Но Алик отправил свое клеветническое заявление в службы безопасности Франции, откуда его переслали Иловайской. Она не стала печатать его в газете, как сделала много раньше с подобным же клеветническим письмом Синявского, Любарского и Эткинда в американские службы безопасности (в надежде перевести на себя американское финансирование «Русской мысли»). Но на собрании редакции прочла заявление Алика (не знаю, были ли там еще чьи-нибудь подписи). После чего Алик, вопреки здравому смыслу, собрал человек пять на митинг протеста (не знаю, на Фобур-Сент-Оноре или во дворе, под окнами).