Я часто бывал у Дудиных в доме и однажды понял, что центром семьи, ее смыслом и, если угодно, целью существования была мать. Все заработки шли Софье Александровне, и, когда вдруг кто-то из мужчин получал меньше, чем рассчитывал, его первой мыслью было: «Ах, мать огорчится!», а если получал больше, то: «Во мать обрадуется!» Если в доме вдруг устанавливалась тишина, не стоило сомневаться: это, вернувшись с работы, она легла подремать на часик-полтора, вконец измученная. Если все сидят за столом, но не приступают к еде, значит, Софья Александровна еще не села. Когда Александр получит аттестат об окончании ПТУ, он покажет его первым делом матери, как это сделал Борис Васильевич, показав ей первой полученный им орден.
Когда-то отец мог повысить на мать голос. Теперь окончательно забыл, как это делается. Во-первых, он точно знает: «Дети это сразу воспримут». Во-вторых, действительно неудобно, особенно после того, как Софью Александровну выбрали депутатом райсовета. У нее «там» приемные дни, сидит в отдельном кабинете, дает людям советы, ведет запись в журнале, куда-то пишет просьбы и ходатайства, а тут вдруг: «Сонька, не лезь не в свое дело»! Извините, не с руки. Зато один повод публично ругать жену у Бориса Васильевича сохранился: за то, что она годами не ездит в отпуск, что торчит дома, не отдыхает в санатории, не бережет свое здоровье. «Верно, батя! Чего она, батя!» Как он ее костит, как тут «гуляет», как лихо пользуется крепкими выражениями, как не оставляет камня на камне! — прекрасная, я думаю, возможность выпустить лишний пар.
Но, к сожалению, все это «мимо». Маленькая, хрупкая Софья Александровна, а кремень. Тут у нее, при детях и при муже, и рай, и ад, и санаторий, и сумасшедший дом, а все вместе — ее жизнь, ее счастье.
Атмосфера. В этой семье редко пользовались будильником; наш герой просыпался от прикосновения материнской руки. Наклонившись к сыну, Софья Александровна осторожно трогала его волосы и говорила: «Саня, а Сань, встава-ай!» И никто не сдергивал с него одеяла, не укорял противным голосом, не требовал и не грозил, и первое, что видел Саша, подняв веки, — лицо матери с сочувствующими глазами.
Атмосфера.Вот так, одной лишь процедурой побудки, ему давали на день хороший заряд хорошего настроения. Я нарочно избрал эту маленькую деталь, желая проиллюстрировать атмосферу, в которой они жили: мелочь иногда бывает красноречивее многословных доказательств.
Я уже писал, что у них в доме алкоголем «не пахло». Но ведь нет правил без исключений: бывало, Борис Васильевич являлся навеселе от родственников или с рыбалки. Однако был он «навеселе» в прямом, а не в переносном смысле этого слова. Вполне управляемый, хотя и несколько возбужденный, он принимался декламировать известные стихи о том, как поссорились старик и старуха из-за какого-то пирога, и у него, то ли намеренно, то ли нечаянно, вместо «сырой пирог» получалось «пирой сырог», и тогда он начинал все сначала, но заколдованно спотыкался на том же месте. И дети, и Софья Александровна, и он сам помирали со смеху, хором кричали: пирой сырог! — а потом жена укладывала мужа спать. При этом не без достаточных оснований она думала, что в водке большой беды нет, а есть беда в людях, которые «если они внутри плохие, то и ведут себя, напившись, плохо, а вот наш батя, даже выпив, зла не делает, а только добро».