Бориса Васильевича они звали батей, племянницу Веру — Веруней, родного брата матери, Константина Александровича, — дядей Кокой, а Сашу — Лисенком, «но не потому, что он хитрый, — объяснила Софья Александровна, — а потому, что ласковый, очень жальливый». Эти сентиментальные имена, придуманные для внутреннего пользования, олицетворяли в семье как бы материнское начало, которое прекрасно сочеталось с внешней суровостью, по крайней мере в отношениях между мужчинами, идущей от Бориса Васильевича. При встречах и расставаниях отец и сыновья никогда не целовались, ограничивая свои эмоции скупым рукопожатием или толчком в бок. И никаких словесных признаний в любви, никаких внешних проявлений, демонстрирующих взаимную преданность «до самого гроба». Право, не скажешь лучше Петрарки: «Кто в состоянии выразить, как он пылает, тот охвачен слабым огнем».

Но случись беда с любым из Дудиных, грози кому какая опасность, я уверен: они понесутся через пять ступенек вниз, и через пять ступенек вверх, и на другой конец города, и на край света — с глазами безумными, с решимостью отчаянной, с готовностью на любую степень самопожертвования.

Их солидарность не была сродни обыкновенной «мужской», как не была похожа и на ту, которая объединяет людей в силу каких-то неожиданных обстоятельств, — почвой, на которой она выросла, была честь фамилии. Не раз мне приходилось слышать, как вместо «я», естественного в разговоре, они употребляли «мы» или «Дудины». Например: «Борис Васильевич, почему вы отказались от другой работы, хотя там и платили побольше, и дела полегче?» — «Почему! Да потому, что Дудины с места на место не бегают». «Саша, как же так получилось, что у тебя до сих пор нет девушки?» — «А мы не влюбчивы!» Василий, заступаясь во дворе за младшего брата, давал его великовозрастному обидчику подзатыльник и говорил при этом: «Дудиных не трогай, понял!» Показательна в этом смысле и реакция отца на участие Александра в конкурсе «Лучший про профессии», который проводился в ПТУ. Случилось так, что Саша в середине работы вдруг обнаружил, что неправильно прочитал размеры задания, все начал сначала и занял в итоге второе место. Рассказывая мне об этом, Борис Васильевич, хотя минуло с тех пор больше года, все еще горячился: «Лопух!» — «Да ладно, Борис Васильевич, стоит ли так переживать?» — «И не думаю! Я вовсе спокойный. Он-то больше меня расстраивался: Дудины вторыми быть не любят…»

Добавлю от себя: не только вторыми, но и хоть чем-то, хоть как-то запятнанными. Однажды я спросил Софью Александровну, как поступила бы она, явись к ней кто-нибудь из ребят и скажи: мама, выручи, мне нужно сто рублей, только не спрашивай зачем, но дай, я тебя умоляю! «Вы дали бы?» У нее, у души доброй и отзывчивой, тут же навернулись на глаза слезы, и тем не менее она сказала: «С возвратом?» — «Нет, — ужесточил я условие, — без возврата». — «На что же им сто рублей? — сказала Софья Александровна недоуменно. — Они же знают, что у меня не сберкасса!» — «Предположим, — сказал я, — долг чести, а занять негде». Она проморгнула слезу и сухо произнесла: «Дать бы дала, но потом мы с Борисом все равно разобрались бы, какая там честь!»