Он был – не знаю, как это назвать… мастером созерцания?

В даосизме существует концепция У-вэй – не-деяние. Это не бездействие, не пассивность, но – отказ от целенаправленной деятельности, способной нарушить естественный порядок вещей. Важно понимать, когда следует действовать, но еще важнее – когда НЕ следует.

Китайцы считали лучшими правителями тех, кто ничего не делает…

Шура, безусловно, не был деятелем. Но он был гениальным созерцателем. Философом недеяния.

Не думаю, что Шура Тимофеевский адекватно оценивал себя. Свое значение для нас. Понимал, конечно, как его любят друзья, близкие люди. Но скромность, воспитанная с детства (а я не видела в жизни человека, воспитанного лучше) – скромность и ум, конечно, защищали его от осознания себя как сокровища.

Шура… Я не могу назвать его иначе, хотя следовало бы говорить “Александр Александрович”. Но как он стал Шурой тридцать лет назад в “Столице”, где мы работали вместе, так уж пускай и остается.

Впрочем, “вместе работали” – не про Шуру. По-моему, он нигде и никогда не служил, хотя лучшие издания Москвы становились такими во многом благодаря ему. В шутку это называлось “серый кардинал”.

На самом деле должности, которую то там, то здесь занимал Тимофеевский, ни в одном журнале нет. Она называется “свободный мозг”.

Настоящий интеллектуал и мощный эрудит, Шура Тимофеевский вырос в одной из лучших библиотек Москвы. Но интеллект и эрудиция не исчерпывают уникальности его ума. Этот ум одухотворен и невероятно обаятелен, он обладает особым качеством – естественной нравственностью. Тексты и идеи, как и сама личность Тимофеевского, сообщали изданиям (куда он вдруг заходил – поболтать, покурить, попить кофейку-коньячку, и застревал то на месяцы, а то на годы в своей неясной никому должности) – особый дух легкой свободы. Легкой, ненатужной, слегка окрашенной иронией… Именно такая свобода определяла личность Тимофеевского – мыслителя и созерцателя. Да почему, собственно, определяЛА? Тексты – остались, и уж они не сгорят, не взорвутся от инфаркта.

Он безумно любил Италию и легко мог бы там жить – с его языком и умениями. Но он никуда не уехал. Не потому, что был борцом, – о, как раз нет! Он был просто очень естественным человеком, непринужденным в каждом своем движении и слове. А человеку естественно жить у себя дома.

И в этом доме, со своими спасенными собаками, среди книг и рукописей, с нечастыми наездами друзей, с многоразовой шенгенской визой (почему нет) – Шура был счастлив, насколько может быть счастлив очень умный человек. Покоя и воли-то, во всяком случае, хватало.