Я мучилась, но никак не могла вспомнить, что́ дальше. Пожаловалась Шуре. Он кивнул, ненадолго задумался. Сделал несколько шагов к треугольной араукарии чилийской. Вернувшись, прочел стихи от начала до конца.
Я знала, что он вспомнит. Его знания были энциклопедическими. Накануне за ужином придумали прочесть по стихотворению. Непременное условие – оно должно глубоко волновать вас самих. Шура читал Набокова.
Бывают ночи: только лягу, в Россию поплывет кровать; и вот ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать.С бутылкой вина ушли к океану и читали уже всё подряд, волнующее и просто памятное, со школы, из юности, из любви. Шуру было не перечитать; никто и не пытался.
Тогда, на кладбище, пока он читал, это восхищение – прозрачное, подвижное, как весенний воздух, – относилось к Шуре, к его удивительной памяти, к Анне Андреевне, музыке сфер, ослепительному полудню, нашему братству, замечательной араукарии чилийской. Нас покачивало на волнах жизни и поэзии. И даже в тот самый момент, который теперь кажется счастливым, мы знали, что счастливы.
Через год Шуры не станет. Накануне Пасхи, во сне. И смотреть на майские фото станет нестерпимо больно. Сцена поменяет смысл и знак. Люди на фото не перестанут быть счастливыми, но это будем уже не мы.
* * *
Мы колесили всемером по белым дорогам Крита. Пять начинающих авторов, Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский. В нескончаемых разговорах обо всём. Непонятно, как поместились в прокатный вэн столько сюжетов: Довлатов и Ерофеев, зачем гениям водка, ар деко Дейнеки, линейное письмо Б, минойская цивилизация, XIII век до н. э., черный квадрат вместо слов “it’s over”, как не думать об Ире Эфрон, рожковое дерево как панацея, красота Ларисы Гузеевой, рыковский Шодерло де Лакло как вершина письменности и устное предание одновременно, блеск пера двух Евгений: Пищикова и Долгинова, южнорусская школа – Шкловский, Олеша и Катаев, и почему Катаев лучше их всех, и прочее, прочее. Загружаясь в аэропорту в минивэн, мы надеялись на веселое майское приключение, – а через десять дней вышли из машины озадаченными, пересчитывая, перебирая в голове ассоциации, завернутые в многосотлетнюю европейскую культуру и историю.
Шура умел повязать искусством. Связать. Было понятно, что его обаянием, размахом личности, абсолютным добром мы тоже теперь куда-то втянуты и обратного пути нет, и если на этом пути он рядом, то и отлично! Мечталось так же радостно и легко определять век тамплиерского замка в Томаре (это уже спустя год в Португалии), восхищаться его октагональной церковью, построенной в XII-м веке по образу Храма Гроба Господня в Иерусалиме, знаменитыми окнами в стиле мануэлино, увитыми каменными водорослями, морскими канатами и кораллами. Тамплиерскими крестами.