Шура был ангел. Посланный мне и еще примерно трем сотням взрослых людей. Золотой слиток на пути.

Кроткие, мягкие люди не бывают яркими: невозможно, – а если бывают, это ошеломительная комбинация. Великодушный, талантливый, чуткий, роскошный, остроумный, космически мудрый. Для него хотелось безостановочно шутить, что-нибудь немедленно насовершать, дружить до конца дней, пользоваться его расположением. Он покупал небезразличием. Задавал вопрос – и было видно, что ему действительно любопытно. Лукавство же заключалось в том, что его вопрос был интересен и отвечавшему!

За два года после Шуриной смерти много написано о его исключительной доброте, о несправедливом отношении к людям – в том смысле, что он их здорово переоценивал. Думаю, он просто не видел (старался не видеть?) в них дурного. В людях же злит то, что есть в нас самих. Пусть даже в некрупных фракциях. Иначе как бы мы это узнали?

Христос, взглянув на смердящий труп собаки, произнес “какие отличные у нее были зубы”. Не для того, чтобы научить апостолов парадоксальному мышлению, прозревать в невидимое, замечать красивое в отвратительном. Он просто увидел то единственно прекрасное, что в ней осталось. А больше ничего не увидел.

Или, наоборот, сквозь все защитные слои, платье, сквозь искренность и лицедейство Шура видел людей такими, какие они есть на самом деле: горькие, голые в черном космосе, дрожащие, жмурящиеся на свет. Раздавленные ужасом оставленности. Как таких не возлюбить, не пожалеть, если они сами ничего не смыслят про это. Не желают знать.

Некоторым доброе сердце дается от рождения; труднее и почетнее раскачать эту мышцу за жизнь. И снова Шура прошел здесь своим путем. Как будто тот код, тот смысл, что прописан нам изначально, код, какими должны мы быть по высшему замыслу, не замечаемый многими, ненужный им, покореженный, помятый в ходе лет, был рано им обнаружен, заботливо обтерт и подключен к миру каким-то особенным отношением, так что мышцу доброты не пришлось терзать – всё случилось само собой.

Ангелам нельзя на земле подолгу. Улетел. Накануне Пасхи, во сне. Оставил бедных нас в слезах, плакать о нем, о нас самих, о человеке, о том, каким он может быть.

Дмитрий Ольшанский Диакон Тимофеевский на Святой земле

Дмитрий Ольшанский

Диакон Тимофеевский на Святой земле

Давайте я вас познакомлю. Ну что вы, конечно, это удобно. У Шуры один из немногих домов в Москве, куда всегда можно, с мужьями-женами, любовниками-друзьями, он всех принимает. Мы с вами дойдем по Садовому до угла напротив ГАИ, там доходный дом, подъезд под иконой, дальше любезный консьерж, с ним надо минуту поговорить, слушайте, ну и погода сегодня, ох, наши проиграли, мы к Александру Александровичу, да, называйте сначала так, но он быстро поправит, а пока мы поедем на последний этаж, откроет сонный Никола, его ближайший друг и всю жизнь компаньон, а Шуры пока нет, вы проходите, мы пойдем по длинному коридору, направо кабинет с маленькими портретами его далеких предков над секретером, но нам надо дальше, в конце коридора гостиная – с огромным деревом-фикусом над столом, ампирными русскими креслами красного дерева, картинами Николы и окнами на Садовое, тихо мигающее фарами с такой высоты. Мы сядем и помолчим, и я буду понимающе улыбаться, пока вы будете оглядываться и удивляться. Конечно, вы и не могли нигде видеть такого, но что такое эта квартира, так, мелочи, если вы еще не видели хозяина. А вот и хлопнула тяжелая дверь, и сразу голос: Никол, Никол, ты где? Это он.