Его упрекали – что же это вы, Сан Саныч, не ходите на марши и митинги, “вы не любите пролетариата”? Не ходит. “Боитесь загреметь в кутузку?!” – “Нет. Просто не вижу в этом для себя необходимости”.

Любая партийность была ему глубоко поперек души. Для выхода на баррикады он слишком хорошо отличал причинно-следственные звенья любой революционной цепочки: идеи – жертвы – плоды. Нет, не был Александр Тимофеевский борцом. Была ли у него позиция? Безусловно. Либерал – в изначальном, лучшем значении слова “свобода”.

Когда все мы были молоды и очень, помню, веселились на разных вечеринках, я страшно любила с Шурой танцевать. Он танцевал прекрасно – с неотразимой грацией, свойственной иногда полным людям.

На всём, что Шура делал в жизни, как личное клеймо, стоял этот знак грации. На всём, что говорил и писал. И даже на том, как легко и ненатужно всё знал. Не представляю предмета, который был бы для него китайской грамотой. Ну разве собственно китайская грамота. Блестяще, на экспертном уровне знал кино и изобразительное искусство, отлично разбирался в театре, поэзии, журналистике, архитектуре, истории, религии, в политике, да и в женщинах, между прочим. Кто, кроме Шуры Тимофеевского, мог сказать: “это не шея, а мощное художественное высказывание”?

Как-то раз он написал мне: “Я возликовал, прочитав у тебя, что шедевр не может быть совершенным. Чтобы быть шедевром, произведению нужна ошибка, изъян. Подписываюсь руками и ногами”.

Шура Тимофеевский не был совершенством. В нем имелись ошибки. Он был гедонистом, делал только то, что хотел, а чего не хотел – не делал (в сущности, это и есть счастье), он не совершал сильных поступков, наслаждался жизнью, искусством и осмыслением процессов бытия. Шура был барочным – то есть совершенно неправильным человеком.

И поэтому он был шедевром.

Как хотелось бы поговорить с ним именно сейчас, сегодня.

Елена Посвятовская Над небом голубым

Елена Посвятовская

Над небом голубым

Ярким майским полднем мы бродили среди надгробий португальского кладбища, не пышного, но нарядного и ухоженного. Не специально. Просто заметили его с заправки по пути в Лиссабон. За бетонным скучным забором затылки склепов по периметру, изукрашенные азулежу, некоторые плиточки давно отпали, с высокими крестами, улетевшими в небеса. Вошли через ворота. Беспечальные, расхаживали между могил, залитых солнцем, рассматривая, как соревновались когда-то скульпторы в изяществе, а близкие – в любви к ушедшим. Ни тени грусти. И только абрис склепов толкнул мысль к ахматовскому: