До него не дотянуться. Не научиться. Даже если прочесть всё, что прочел он. Нельзя же присвоить талант или особенный угол зрения.

Тогда, на Крите, вышли на гребенщиковское “Под небом голубым” и авторское “над” тем же небом. Оба варианта про рай. Так, где же он? Над или под? Принципиальная богословская разница. На небесах или там, где мы его нашли.

Я знала, что песню написал не БГ, а кто-то другой, всё время забывала фамилию. Шура назвал фамилии и поэта, и композитора, рассказал о первом исполнении песни Алексеем Хвостенко, соединил его имя с легендарной “Орландиной”. Потом мы долго спорили, чье исполнение “Орландины” лучше. И головокружительные критские пейзажи летели за окнами минивэна под Аню Хвостенко с Федоровым, под “Колибри”, Камбурову, Ольгу Арефьеву:

Шура держал на весу распевающий телефон, и не сводил веселых глаз с наших лиц. Он обожал отдавать. Песня сделалась почти отрядной.

– Лена, вы поете “поцеловать, рука под платье”? Тоже хорошо, конечно, но уж слишком прицельно. А там, помнится, “поцеловать рукав от платья” – рыцарская галантность.

– Шура, так эротичнее! А потом: он же ее соблазнил и бросил, ну, какая тут уже галантность? Не до рукавов.

Мы смеемся.

Шура рассказывал о Хвостенко, талантливейшем поэте и художнике, авторе почти ста песен, драматурге, русском битнике, выросшем в коммуналке на Греческом под разговоры богемных и просто лучших умов родины. Обожаемое чтение с детства – священное писание, Шекспир, Державин. Хвостенко, невероятно эрудированный в вопросах, странных для советского юноши, блестяще образованный, настоящий кумир авангардной тусовки, уехал в Париж в 1977-м, в перестройку вернулся с большим трудом, умер в Москве в 2004-м.

Было страшно, что мы о нем почти ничего не слышали. Недооцененный, полузабытый. Плоское время репродукций и гаджетов. Зато мы знали “Орландину” – почти наизусть, пусть и без автора.

Зато две Шурины книги – “Весна Средневековья” и “Книжка-подушка” – останутся здесь.

Под голубым небом.

* * *

Ненадолго разлучаясь с родителями – жизнь кончалась, когда уходила мама, – в больницах, санаториях, лагерях я часто выбирала себе взрослого на замену. С синими глазами, чтобы добрый, того, кто всё время улыбается, или пусть лучше смеется, кто способен защитить. Медсестра, вожатый, повар тетя Капа. Я отчаянно искала маминых заместителей. Временного ангела, утешителя. От запахов хлорки, подгоревшей запеканки, тушеного минтая, от сквозного ужаса в подреберье. Успокаивалась рядом, при первом же ловком случае вкладывала свои пальцы в ангельскую ладонь. …Потом они куда-то деваются. Становятся не нужны, или мы больше не видим их в других людях. Этих своих ангелов. Мы научились защищаться, драться с кем угодно, за себя, за своих, упруги к боли и падениям.