Шура, мы тут!

* * *

Шура был гений сложного в простом, значительного в мимолетном и прекрасного в повседневном. Он был гений мягкой иронии, дипломатичных советов, безукоризненно вежливых насмешек и великодушных примирений, гений нескольких быстрых замечаний об искусстве, политике и о чем угодно еще, о чем спро́сите, заключавших в себе целое море содержательности, гений злободневных статей и блогов, коротких писем, хоть бы и со сплетнями, смешных устных рассказов с неизменной интонацией старинного table talk и точных определений человека или ситуации, иногда – добродушно матерных, он как никто умел нежно ругаться, гений долгих прогулок и бесконечных разговоров до шести утра, гений светского и просто дружеского такта, когда важные вещи говорятся в нужное время и с нужным выражением, и даже деловые бумаги, смысл которых целиком укладывался в три слова – “дядя, дай денег” – он писал так, что они оказывались поэтичными манифестами. Весь будничный мир вокруг него выглядел осмысленным и каким-то таинственно манящим, он и чай в обычных его домашних стеклянных кружках умел предлагать таким образом, что вы его пили и пили, словно дореволюционный купец. Это необыкновенное свойство – преображение малого, способность талантливо жить – погибло с ним, и любой, кто это видел и был от этого счастлив, может только кое-как пересказать свои чувства.

* * *

Его литературный дар состоял не в способности писать “красиво” – хотя со словесным узором он никогда не расставался, и “Loden”, рассказ, оказавшийся его прощальным текстом, показывает, каким цветочным блеском он любил украшать повествование. Нет, его главным авторским свойством было жесткое и точное, какое-то очень мужское (феминистки, брысь) умение думать и формулировать. Шура словно бы протягивал руки куда-то в огромный хаотический мир и – ловко, быстро, не глядя – находил там лаконичные соображения, часто парадоксальные или афористичные, которые объясняли всё. Он терпеть не мог авангардистский туман или ходульное наукообразие, любое запутывание читателя и себя, он писал так, как человек летит во сне, с тем же ощущением волшебной простоты происходящего, когда всё легко и всё ясно, и улица далеко внизу – обычное дело, но попробуйте вспомнить об этом со стороны, наяву, ну как же это делается, а.

* * *

Шура был высокий, красивый (с легким восточным оттенком в лице), крупный, даже полноватый мужчина, но эта полнота нисколько не портила его образ, но, напротив, сообщала его и без того неспешному и обволакивающему стилю какую-то законченную плавность. Он ходил медленно, никогда не признавал сумок, часов, он много лет курил, но нельзя было представить себе его с трубкой, и уж тем более – с какими-то нарочитыми прическами, усами, бородами, словом, он любил простоту, а дома ходил в специальном “мешке из-под сахара” (его выражение), в таком длинном свободном балахоне, похожем то ли на халат, то ли на античное нечто, но очень удобном, обломовском.