Несмотря на уважение к Оппи и даже благоговение перед ним, Уилсон не поддался на аргумент шефа. Про себя он решил: «Ну, хорошо. Что с того? Если ты настоящий пацифист, ты же не станешь волноваться из-за того, что тебя могут бросить в тюрьму, перевести на низкую зарплату и прочих ужасных вещей». Поэтому Уилсон твердо заявил, что Оппи не смог отговорить его от честного обсуждения вопроса величайшей важности. Уилсон по всей лаборатории расклеил объявления, созывающие на общую встречу для дискуссии на тему «Влияние “штучки” на цивилизацию». Он выбрал такое название, потому что раньше, когда еще работал в Принстоне, там «было много лицемерных разглагольствований с умным видом о влиянии на то и на се».

К его удивлению, Оппи явился на встречу и выслушал выступления. По прикидкам Уилсона, она собрала около двадцати ученых, включая старших физиков, в частности Викки Вайскопфа. Встреча проводилась в здании, где находился циклотрон. «Я помню, — говорил Уилсон, — что в помещении стоял жуткий холод. <…> У нас состоялась довольно оживленная дискуссия о том, почему мы продолжаем делать бомбу, хотя война [фактически] выиграна».

Скорее всего, это был не единственный случай обсуждения морально-политической стороны создания атомной бомбы. Молодой физик Луис Розен запомнил, что аналогичное массовое обсуждение состоялось посреди дня в старом актовом зале. С речью выступил Оппенгеймер, темой собрания был вопрос: «правильно ли поступит страна, применив такое оружие против живых людей?» Оппенгеймер заявил, что, как ученые, они имеют право определять судьбу «штучки» не больше обычных граждан. «Он выступил очень красноречиво и убедительно», — вспоминал Розен. Химик Джозеф О. Хиршфельдер запомнил еще одну такую дискуссию, проводившуюся в маленькой деревянной часовне Лос-Аламоса холодным грозовым воскресным утром в начале 1945 года. Оппенгеймер со свойственным ему красноречием объяснял, что, если даже всем суждено жить в постоянном страхе, бомба, возможно, покончит со всеми войнами. Надежда на такой исход, созвучная словам Бора, убедила многих ученых.

Эти деликатные обсуждения проводились без протокола. Поэтому приходится полагаться только на воспоминания. Наиболее яркими являются мемуары Роберта Уилсона. Те, кто его знал, отзывались о нем как о невероятно честном человеке. Виктор Вайскопф несколько раз вел политические дискуссии о бомбе с Уильямом Хигинботэмом, Робертом Уилсоном, Хансом Бете, Дэвидом Хокинсом, Филом Моррисоном и Уильямом Вудвардом. Вайскопф запомнил, что ожидаемый конец войны в Европе «побуждал нас думать о судьбах мира после войны». Поначалу они встречались на квартирах и спорили на темы вроде «Что это ужасное оружие сделает с миром?», «Хорошо или плохо мы поступаем?», «Разве нам безразлично, как его используют?». Постепенно неформальные встречи приобрели формальный характер. «Мы пытались организовать проведение встреч в некоторых лекционных залах, — говорил Вайскопф, — но наткнулись на сопротивление. Оппенгеймер был против. Он говорил, это не наша задача, это — политика и нам незачем в нее лезть». Вайскопф запомнил встречу в марте 1945 года, на которой присутствовали сорок ученых, обсуждавших «роль атомной бомбы в мировой политике». И опять Оппенгеймер призвал к умеренности. «Он считал, что нам не следовало вмешиваться в вопросы применения бомбы…» Однако в противоположность воспоминаниям Уилсона Вайскопф впоследствии писал, что ему «никогда даже не приходило в голову идти на попятную».