Уилсон полагал, что Оппенгеймер посещал такие собрания вынужденно — чтобы не растерять репутацию. «Представьте себе, что вы директор, что-то вроде генерала. Иногда вам требуется стоять перед строем, а иногда лучше не торчать на виду. Как бы то ни было, он пришел и выдвинул веские аргументы, которые меня убедили». Уилсон хотел быть убежденным. Теперь, когда стало ясно, что «штучка» не нужна против немцев, он и многие другие терялись в сомнениях, не находя ответов. «Я считал, что мы воюем не столько с японцами, — говорил Уилсон, — сколько с немцами». В наличие у японцев атомной программы никто не верил.
Когда Оппенгеймер вышел на сцену и своим тихим голосом начал выступление, наступила абсолютная тишина. По отзывам Уилсона, Оппенгеймер «доминировал» на встрече. Его основные доводы вытекали из идеи «открытости» Нильса Бора. Война, утверждал он, не должна закончиться отсутствием сведений о чудовищном оружии. Хуже всего будет, если «штучка» останется военной тайной. Если такое случится, следующая война наверняка произойдет с применением атомного оружия. Необходимо довести дело до полевых испытаний. Он указал на то, что недавно образованная Организация Объединенных Наций наметила учредительное собрание на апрель 1945 года. Важно, чтобы делегаты начали свои размышления о послевоенном мире, зная о том, что человечество изобрело оружие массового поражения.
«Этот довод показался мне очень хорошим», — сказал Уилсон. Бор с Оппенгеймером сами не первый день говорили о том, как «штучка» повлияет на весь мир. Ученые понимали, что «штучка» неизбежно вызовет пересмотр всей концепции государственного суверенитета. Они верили во Франклина Рузвельта и в то, что президент создает ООН именно для решения этой головоломки. По словам Уилсона, «возникнут области, где суверенитета больше не будет, суверенитет будет передан Объединенным Нациям. С прежним представлением о войне будет покончено, это давало надежду. Вот почему я согласился продолжать работу над проектом».
Оппенгеймер одержал верх — что не удивительно, объяснив, что войны не закончатся, если только мир не узнает о страшном секрете Лос-Аламоса. Наступил момент истины. Логика Бора чрезвычайно убедительно подействовала на коллег Оппенгеймера. Но и личное обаяние Оппи тоже сказалось. Уилсон передал ощущение момента такими словами: «К Оппенгеймеру я в то время относился как к человеку ангельского склада, истинному, честному и непогрешимому. <…> Я в него верил».
Глава двадцать вторая. «Теперь мы все сукины дети»
Глава двадцать вторая. «Теперь мы все сукины дети»