В сентябре 1944 года Тед Холл занимался тарированием приборов для испытаний бомбы имплозивного типа. Оппенгеймеру сообщили, что Холл один из лучших молодых технологов в области испытаний имплозивного взрыва. Умнейший молодой человек на тот момент стоял на краю интеллектуальной пропасти. По своим взглядам он был социалистом и поклонником Советского Союза, но не формальным коммунистом, к тому же он был вполне доволен своей работой и местом в жизни. Его никто не вербовал. Весь год он слушал разговоры «старших» коллег, которым было под или слегка за тридцать, о послевоенной гонке вооружений. Однажды, сидя за одним столом с Нильсом Бором, он выслушал рассуждения Бора об «открытом мире». Сделав для себя вывод, что ядерная монополия США приведет к новой войне, Холл в октябре 1944 года решил действовать: «…мне казалось, что американская монополия опасна и должна быть предотвращена. Я был не единственным ученым с такими взглядами».

Находясь в двухнедельном отпуске, Холл сел на поезд в Нью-Йорк и без церемоний явился в советское посольство с рукописным отчетом о лаборатории в Лос-Аламосе, который вручил советским официальным лицам. Отчет объяснял назначение лаборатории и перечислял имена и фамилии ведущих ученых, занятых в проекте. В последующие месяцы Холл передал Советам много дополнительных сведений, в том числе сверхважную информацию об устройстве имплозивной бомбы. Холл был идеальным «пришлым» агентом — он знал, что русским нужны сведения о проекте атомной бомбы, ничего не требовал для себя и не строил планов на будущее. Его единственной целью было «спасение мира» от ядерной войны, которую он считал неизбежной, если война в Европе завершится американской атомной монополией.

Оппенгеймер ничего не знал о шпионской деятельности Холла. Ему лишь было известно, что группа из двадцати или около того молодых ученых, в том числе руководителей групп, раз в месяц собиралась на неформальные встречи и обсуждала войну, политику и будущее. «Обычно это происходило по вечерам, — вспоминал Ротблат, — у кого-нибудь дома, например у Теллера, кто располагал помещением побольше. Люди приходили поговорить о будущем Европы и мира». Среди прочего обсуждалось сокрытие проекта от советских ученых. По свидетельству Ротблата, Оппенгеймер посетил по крайней мере одну из таких встреч: «Я всегда считал его родственной душой в том смысле, что у нас был одинаковый взгляд на гуманитарные проблемы».

К концу 1944 года ряд ученых Лос-Аламоса начал выражать нравственные сомнения в необходимости дальнейшей разработки «штучки». Роберт Уилсон, новый начальник отдела экспериментальной физики, вступал с Оппенгеймером в «довольно длинные дискуссии о том, как ее могут применить». Еще не стаял снег, когда Уилсон попросил Оппенгеймера провести формальное обсуждение вопроса во всей полноте. «Он пытался меня отговорить, — вспоминал Уилсон, — утверждая, что у меня возникнут неприятности с людьми из службы безопасности».