Когда Стимсон задал вопрос о невоенном потенциале проекта, всеобщим вниманием опять завладел Оппенгеймер. Он подчеркнул, что до сих пор «непосредственной заботой было сокращение длительности войны». Однако следовало понимать, сказал он, что «фундаментальные знания» в области ядерной физики «настолько распространены во всем мире», что США поступили бы мудро, предложив «свободный обмен информацией» об использовании атома в мирных целях. Словно повторяя беседу с Силардом накануне, Оппенгеймер сказал: «Если бы мы предложили обмен информацией еще до применения бомбы, это значительно укрепило бы наши нравственные позиции».

Приняв его подачу, Стимсон заговорил о будущих «мерах самоограничения». Он допускал возможность создания международной организации, гарантирующей «полноту свободы для ученых». Возможно, бомбу в послевоенном мире мог бы контролировать «международный управляющий орган», имеющий право проводить инспекции. Ученые за столом согласно закивали, однако молчавший до этих пор генерал Маршалл неожиданно предложил не слишком верить в эффективность механизма инспекций. Главную тревогу вызывала Россия.

Авторитет Маршалла был так высок, что мало кто решался ему перечить. Однако у Оппенгеймера имелась своя — и Бора — повестка дня, и он спокойно, но настойчиво ознакомил с ней уважаемого генерала. Никто не знает, признал Оппенгеймер, каковы достижения русских в области атомных вооружений. Тем не менее он «выразил надежду, что братство интересов в научной среде поможет найти правильное решение». Оппенгеймер напомнил, что «Россия всегда дружелюбно относилась к науке». Может быть, стоит, предложил он, начать с ними разговор в осторожной манере и объяснить, чего мы достигли, «не открывая подробностей наших производственных усилий».

«Мы могли бы сказать, что вклад в проект делала вся страна, — продолжал он, — и выразить надежду на сотрудничество с ними в этой области». Оппенгеймер закончил выступление, заявив, что «твердо убежден — нам не следует предвосхищать реакцию русских в этом деле».

Несколько неожиданное заявление Оппенгеймера побудило Маршалла обстоятельно выступить в защиту русских. История отношений Москвы и Вашингтона, сказал он, отмечена чередой обвинений и контробвинений. Однако «большинство этих утверждений оказались голословными». По вопросу атомной бомбы Маршалл уверенно заявил: «Можно не бояться того, что русские, узнав о проекте, передадут информацию японцам». Вместо того чтобы выступать за сохранение бомбы в секрете от русских, Маршалл «поднял вопрос о желательности приглашения двух известных русских ученых на испытания в качестве наблюдателей».