После этого Трумэн внятно пробормотал: «Руки у него в крови, черт возьми, да у меня они в крови в два раза больше. Что теперь, ходить и хныкать?» Позднее Трумэн сказал Ачесону: «Я никогда больше не желаю видеть этого сукина сына в своем кабинете». В мае 1946 года, все еще не забыв о встрече, Трумэн в письме Ачесону назвал Оппенгеймера «плаксивым ученым», явившимся «в мой кабинет пять-шесть месяцев назад и сидевшим там, заламывая руки и утверждая, что они якобы в крови, потому что он открыл атомную энергию».

В самый важный момент самообладание и сила убеждения обычно обаятельного и хладнокровного Оппенгеймера изменили ему. Его экспромты хорошо работали в непринужденной обстановке, однако раз за разом, когда возникала напряженная ситуация, он говорил такие вещи, о которых потом сильно жалел и которые другие обращали против него. В данном случае у него имелась возможность произвести впечатление на человека, наделенного властью загнать ядерного джинна обратно в лампу, и Роберт ее прошляпил. По словам Гарольда Черниса, гладкость формулировок Оппи таила в себе опасность: она была смертоносным мечом о двух сторонах. С одной стороны — острое орудие убеждения, с другой, могло изрубить в труху долгий труд, затраченный на исследования и подготовку. Вести себя неумно или дурно Оппенгеймера периодически заставляло известное интеллектуальное высокомерие, его своего рода ахиллесова пята, приводившая к удручающим последствиям. В итоге оно позволит политическим противникам его уничтожить.

Как ни странно, это был не первый раз, когда Оппенгеймер восстановил против себя человека, наделенного властью. Он раз за разом демонстрировал способность к величайшей рассудительности, умел быть терпеливым, снисходительным и мягким со своими учениками, если только те не задавали по-настоящему дурацких вопросов. Но с власть имущими он нередко бывал нетерпелив и прямолинеен до грубости. В данном случае абсолютное непонимание и невежество Трумэна относительно угрозы, которое представляло собой атомное оружие, побудили Оппенгеймера произнести фразу, которая, как он должен был понять, могла оттолкнуть от него президента.

Трумэн никогда не придавал контактам с учеными большого значения. Многие из них представлялись президенту ограниченными людьми, лезущими не в свое дело. «Он не был человеком большого воображения», — говорил Исидор Раби. И так считали не только ученые. Даже тертый юрист с Уолл-стрит Джон Дж. Макклой, служивший при Трумэне короткое время замом военного министра, написал в своем дневнике, что президент «простой человек, привыкший принимать решения на ходу и не колеблясь, даже чересчур быстро, — настоящий американец». Этот президент не был велик, «ничем особым не выделялся… не в духе Линкольна, он был порывистым, простецким, энергичным человеком». Такие разные люди, как Макклой, Раби и Оппенгеймер одинаково считали, что чутье Трумэна, особенно в области атомной дипломатии, не отличалось ни размеренностью, ни трезвостью и — увы — не соответствовало вызову, с которым столкнулись страна и весь мир.