У Роберта Уилсона лопнуло терпение, он переписал засекреченный «документ» ALAS и отправил его по почте в «Нью-Йорк таймс», которая немедленно опубликовала его на первой полосе. «Отправка почтой представляла собой серьезное нарушение режима секретности, — писал потом Уилсон. — Для меня этот поступок был объявлением независимости от наших руководителей в Лос-Аламосе, хотя я и не перестал их уважать. И все-таки я выучил урок: лучшие и умнейшие, получив власть, нередко оказываются в плену других соображений, и на них не всегда можно положиться».

По мере роста сопротивления законопроекту Мэя — Джонсона со стороны ученых вне Лос-Аламоса члены ALAS тоже начали задумываться. Виктор Вайскопф посоветовал коллегам по исполнительному комитету «более критично изучить предложения Оппи». В течение месяца ALAS порвала с Оппенгеймером и начала мобилизацию сил против законопроекта. Уильяма Хигинботэма отрядили в Вашингтон с инструкциями организовать кампанию протеста. Против нового закона выступили Силард и другие ученые. Их горячая агитация вскоре попала на первые полосы газет и журналов страны. Это был настоящий бунт, и он увенчался успехом.

К удивлению многих в Вашингтоне, энергичное выступление ученых заставило администрацию отозвать законопроект Мэя — Джонсона. Сенатор от Коннектикута Брайен Макмахон выдвинул новый законопроект взамен старого, предлагающий передать управление политикой в области атомной энергии чисто гражданскому органу — Комиссии по атомной энергии (КАЭ). Однако к тому времени, когда Трумэн утвердил законопроект 1 августа 1946 года, в него внесли столько поправок, что многие из «движения ученых-атомщиков» усомнились — не достигли ли они пирровой победы? Закон, в частности, содержал положения, обязывающие работающих в области ядерной физики ученых соблюдать намного более жесткий режим секретности, чем в Лос-Аламосе. Поэтому, хотя многие из соратников Оппенгеймера, включая его собственного брата, были неприятно удивлены поддержкой Оппи законопроекта Мэя — Джонсона, никто не обижался на него слишком долго. Двойственное отношение Роберта к этому вопросу нашло свое оправдание. Хотя он не бросил вызов пентагоновскому плану, все же правильно рассудил: главная проблема заключалась в учреждении эффективного механизма международного контроля за производством атомных бомб.

Оппенгеймер официально ушел с поста директора лаборатории Лос-Аламос в разгар дебатов в конгрессе. 16 октября 1945 года проводить своего руководителя на церемонию награждения собрались тысячи человек, фактически все население поселка на «холме». Оппенгеймеру был сорок один год. Дороти Маккиббин поздоровалась с Опье перед тем, как он поднялся на сцену для прощальной речи. Он не заготовил текста выступления, и Маккиббин заметила, что у него «затуманились глаза, как всегда бывало, когда он глубоко задумывался. Потом до меня дошло, что в этот момент Роберт готовил в уме свою благодарственную речь». Через несколько минут Оппенгеймер, сидевший за столом на сцене под палящими лучами южного солнца, поднялся, чтобы получить из рук генерала Гровса почетную грамоту. Говоря низким, тихим голосом, Роберт высказал надежду, что в будущем все, кто был связан с работой в лаборатории, смогут с гордостью смотреть в прошлое. Однако он тут же напомнил: «Сегодня эту гордость омрачает глубокая озабоченность. Если атомные бомбы как новое оружие войдут в арсеналы воюющего мира или арсеналы стран, готовящихся к войне, то наступит время, когда человечество проклянет названия Лос-Аламос и Хиросима».