Эйзенхауэр понимал, что Оппенгеймер, возможно, был жертвой клеветнических инсинуаций. Однако, дав распоряжение начать расследование, он уже не мог его отозвать. Такой шаг подставил бы его под обвинения со стороны Маккарти в укрывательстве человека, представляющего собой потенциальную угрозу для национальной безопасности. Поэтому президент направил генеральному прокурору официальную записку, приказав отгородить Оппенгеймера от засекреченных материалов «глухой стеной».
Вашингтон — большая деревня. Поэтому неудивительно, что уже 4 декабря 1953 года о президентской директиве насчет «глухой стены» узнал старый друг Оппи по Лос-Аламосу, адмирал Уильям «Дики» Парсонс. Парсонс был в курсе знакомств Оппи с левыми активистами и не придавал им значения. Осенью того же года Парсонс написал «дорогому Оппи» письмо, в котором заметил: «Пик антиинтеллектуальности последних месяцев, возможно, позади». Теперь он понял, насколько ошибался. После обеда адмирал встретился с женой Мартой на коктейль-парти, и она обратила внимание на то, что муж был «крайне расстроен». Сообщив ей новость, Парсонс сказал: «Я должен это прекратить. Айк должен знать, что происходит на самом деле». Вечером, вернувшись домой, Парсонс сказал жене: «Это — самая большая ошибка, которую Соединенные Штаты могли бы сделать!» Когда он заявил о намерении встретиться на следующий день с министром ВМС, Марта спросила: «Дики, ты ведь адмирал. Разве ты не можешь пойти сразу к президенту?»
«Нет, — ответил он жене. — Министр ВМС — мой начальник. Я не имею права действовать через его голову».
В тот же вечер Парсонс почувствовал боль в груди. На следующее утро он был так бледен, что жена привезла его в госпиталь ВМС в Бетесде. Адмирал умер в тот же день от сердечного приступа. Марта всю оставшуюся жизнь связывала его смерть с известием о преследовании Оппи.
Четвертого декабря президент отправился в пятидневную поездку на Бермуды, взяв с собой Стросса. После возвращения Стросс начал расписывать очередные шаги в деле правительства США против Оппенгеймера. Он даже подготовил несколько вариантов беседы с Оппенгеймером, чье возвращение из Европы и появление в Принстоне ожидалось 13 декабря. На следующий день после обеда Оппенгеймер позвонил Строссу. Они обменялись дежурными фразами. Стросс небрежно обронил, что «было бы желательно», если Оппенгеймер заехал к нему через два дня. Оппенгеймер согласился, заметив, что ему нечего рассказать: «Не ожидайте от меня чего-то особенного».
Выяснилось, однако, что ФБР еще не закончило анализ письма Бордена. Поначалу Гувер не воспринял его всерьез. Обвинения Бордена, как заметил один агент после получения письма, «извращены и пересказаны своими словами, чтобы сделать их весомее, чем может показаться на основании реальных фактов». ФБР пришлось наверстывать упущенное, и Бюро попросило Стросса отложить предъявление обвинения Оппенгеймеру. Стросс послал Оппенгеймеру телеграмму и перенес встречу на понедельник 21 декабря.