Вместо того чтобы ехать к Марксу, он попросил водителя доставить его в офис Джо Вольпе, бывшего юрисконсульта КАЭ, который вместе с Марксом помогал ему во время судебного процесса Вайнберга. Вскоре подъехал сам Маркс, и они втроем потратили час на обсуждение вариантов действий. Их разговор записывал потайной микрофон. Предвидя, что Оппенгеймер поедет за советом к Вольпе и наплевав на юридическую неприкосновенность отношений между адвокатом и клиентом, Стросс заранее установил в кабинете Вольпе подслушивающее устройство[32].

Микрофоны, спрятанные в кабинете Вольпе, позволили Строссу — с помощью распечаток беседы — установить, что собирался предпринять Оппенгеймер — расторгнуть свой контракт на консультационные услуги или же защищаться от обвинений на официальном слушании. В конце дня Энн Уилсон Маркс увезла Роберта и своего мужа к себе домой в Джорджтаун. По дороге Оппенгеймер сказал: «Не могу поверить в то, что со мной происходит». Тем же вечером Роберт поездом вернулся в Принстон, чтобы поговорить с Китти.

Стросс рассчитывал услышать решение Оппенгеймера в тот же день. Так и не дождавшись звонка, он попросил Николса позвонить Роберту в полдень следующего дня. Оппенгеймер сказал, что ему требуется дополнительное время. Николс бесцеремонно ответил, что «больше времени ему не дадут», и выдвинул трехчасовой ультиматум. Оппенгеймер вроде бы согласился, но часом позже позвонил Николсу и заявил, что желает лично приехать в Вашингтон. Он обещал сесть на послеобеденный поезд и встретиться со Строссом в девять утра.

Оставив Питера и Тони на попечение секретарши Верны Хобсон, Роберт и Китти выехали поездом из Трентона и к вечеру прибыли в Вашингтон. Запланировав переночевать у Марксов в Джорджтауне, они провели вечер с Марксом и Вольпе, продолжая обсуждать, стоит ли Роберту обороняться от обвинений.

«Он пребывал все в том же отчаянии», — вспоминала Энн. После часового обсуждения юристы подготовили «дорогому Льюису» письмо. Оппенгеймер сделал вывод, что Стросс предпочел бы, чтобы он уволился по собственному желанию: «Вы назвали в качестве желательной альтернативы возможность прервать мой контракт консультанта комиссии и тем самым избежать рассмотрения обвинений…» Оппенгеймер сказал, что тщательно взвесил этот вариант. «В подобных обстоятельствах, — написал он, — такая линия поведения означала бы, что я признаюсь и согласен с утверждением, будто я не пригоден для службы государству, которому я служил добрых двенадцать лет. Этого я не могу сделать. Будь я настолько недостоин, я вряд ли бы мог служить Америке так, как я это делал, быть директором института в Принстоне или выступать, как это не раз бывало, от имени нашей науки и нашей страны».