На следующее утро Буэнос-Айрес показался мне еще прекраснее, но наш путь уже был спланирован.

В аэропорту Эсейса я столкнулся с новой заминкой, заставившей меня подумать, что, возможно, я все-таки больше не увижу свою семью. Меня остановил один из работников таможни, заинтересовавшийся, почему это вдруг карманы шестнадцатилетнего мальчика полны драгоценностей. Меня отвели в маленькую комнатку и заставили все вытащить. Аргентинский таможенник сказал, что ему придется позвонить в консульство Колумбии.

– Или, может быть, ты предпочтешь всего этого избежать и спокойно сесть на свой самолет? Если нет, придется ждать, пока приедет консул Колумбии, и это точно все усложнит. Подумай, как ты хочешь поступить.

Мне показалось, что я понимаю, к чему он клонит, но я не решался что-то предлагать.

– Послушай, малыш, – сказал он, – положи триста долларов в журнал, который у тебя тут с собой, и притворись, что забыл его. А я тебя пропущу. Триста пойдет?

Я засунул между страницами журнала пятьсот долларов и «забыл» его на столе, заново распихал украшения по карманам и направился к воротам на посадку, где остальные уже ждали меня, бледные от беспокойства.

До Йоханнесбурга, первого нашего города в Южной Африке, мы путешествовали практически в роскоши. Однако на пути оттуда в мозамбикский Мапуту антисанитарные условия, вонь и дискомфорт стали предвестниками того, что нас ожидало дальше.

Мы приземлились в старом аэропорту, который, казалось, остановился во времени. Там даже не было коммерческих самолетов: всего четыре воздушных судна Hercules, принадлежащих ООН, откуда выгружали мешки с зерном и мукой с тем же логотипом. Еду, отправленную в качестве гуманитарной помощи, охраняли солдаты в голубых касках.

У ворот нас ожидали мужчины, которых мы встретили в Колумбии вместе с графиней. Они провели нас в президентский зал аэропорта – комнату, которая, оказалась, десятилетиями стояла закрытой, с толстым слоем пыли на красной ковровой дорожке и президентским креслом. Здесь мы могли хотя бы подождать в прохладе.

На выезде из аэропорта машина, которую за нами прислали, попала в ДТП. Водители вылезли, осмотрели повреждения, махнули друг другу и вернулись на свои места. Я спросил нашего водителя, почему он не записал данные о другой машине для страховых документов.

– Здесь ни у кого нет страховки, – объяснил он. – Ее просто не существует. Ни у кого нет денег на ремонт. Так что о деньгах здесь не спорят. Мы выходим посмотреть на повреждения просто из любопытства.

Пока мы ехали к арендованному дому, у меня перед глазами постепенно разворачивалась наша новая жизнь, и мне не нравилось то, что я увидел. Из-за многолетней гражданской войны Мапуту был наполовину в руинах. Не было ни фонарей, ни тротуаров, ни магазинов, а на фасадах зданий зияли дыры от танковых и ракетных обстрелов, кое-как прикрытые кусками пластика. Мозамбик едва начал переход к демократии и был в общем-то третьей по бедности страной в мире. Ни графиня, ни ее сопровождающие ничего подобного не упоминали.