«Грани» не стали публиковать материал. На английском языке интервью вышло в Threepenny Review в 1985 году. Русский вариант опубликовал еженедельник «Семь дней» в октябре 1984 года. Данное издание – еще один осколок «Нового американца». В нем тогда трудились Вайль и Генис. Маета с публикацией связана с неуспехом американского «Компромисса».

Довлатов привычно насытил «интервью» вставками из других своих текстов: от выступления на конференции в Лос-Анджелесе до цитат из «Заповедника». Тем не менее в интервью есть интересные моменты. Писатель следующим образом определяет жанровую природу своих произведений:

Мне кажется, жанр, в котором я работаю, связан с попыткой синтеза художественных и документальных приемов, я пытаюсь создавать художественное движение в прозе, результатом которого является документ. Говоря проще, речь идет не об использовании, а о создании документа – художественными средствами. Есть, конечно, в этой затее некоторая доля хитроумия, но литература вообще – занятие не самое высоконравственное.

Мне кажется, жанр, в котором я работаю, связан с попыткой синтеза художественных и документальных приемов, я пытаюсь создавать художественное движение в прозе, результатом которого является документ. Говоря проще, речь идет не об использовании, а о создании документа – художественными средствами. Есть, конечно, в этой затее некоторая доля хитроумия, но литература вообще – занятие не самое высоконравственное.

Переходя к вопросу о влиянии американской литературы, Довлатов добросовестно перечисляет более десятка писателей, «оказавших влияние»: от неизбежных Хемингуэя с Фолкнером до Апдайка. Вслед за американскими писателями обстоятельный список советских переводчиков: Райт-Ковалева, Кашкин, Хинкис, Калашникова, Волжина… Любовь к американской литературе – причина былой отверженности Довлатова на родине. Теперь, в эмиграции, она может проложить дорогу к американскому читателю:

Я вырос под влиянием американской прозы, вольно или невольно подражал американским писателям, и в Союзе редакторы ставили мне это в вину, говорили о «тлетворном влиянии Запада», а здесь мне это, видимо, пошло на пользу, сделав мои книги (по мнению издателей) более доступными для американской аудитории.

Я вырос под влиянием американской прозы, вольно или невольно подражал американским писателям, и в Союзе редакторы ставили мне это в вину, говорили о «тлетворном влиянии Запада», а здесь мне это, видимо, пошло на пользу, сделав мои книги (по мнению издателей) более доступными для американской аудитории.