… Легкость и доступность, за которой чувствуется глубина подлинника, – это великое достоинство перевода.

Странный, но закономерный вывод. Довлатов воспитывался на «американской прозе», которая в какой-то части, не рискну определять пропорции, является все той же русской прозой. Последнее высказывание Кашкина о «легкости и доступности» – достаточно типичные отзывы о творчестве Довлатова. Впрочем, сам писатель в американские годы пересмотрел взгляды на свое «американское происхождение». Цитируя интервью, взятое Ерофеевым, я намеренно прервал речь писателя. Теперь полный вариант:

И когда в каком-то американском романе было описано, как герой зашел в бар, бросил на цинковую стойку полдоллара и заказал двойной мартини, это казалось таким настоящим, подлинным… прямо Шекспир! – Большая литература… – Да. И только в Америке выяснилось, что меня больше интересует русская литература…

И когда в каком-то американском романе было описано, как герой зашел в бар, бросил на цинковую стойку полдоллара и заказал двойной мартини, это казалось таким настоящим, подлинным… прямо Шекспир!

– Большая литература…

– Да. И только в Америке выяснилось, что меня больше интересует русская литература…

Это не случайный красивый поворот в беседе. Самоощущение писателя изменилось давно. Из письма Игорю Смирнову от 27 февраля 1985 года:

Я, например, был совершенно уверен, что являюсь бытовым стихийным западником, что, уехав в Америку, я буду с утра и до глубокой ночи слушать джаз, читать Хемингуэя с Фолкнером и пить кока-колу, не говоря о вестернах и жевательной резинке. В результате – никакой кока-колы, никакого Фолкнера, завидев титры вестерна и услышав их <…> волынки, или на чем они там играют, я выключаю телевизор. Рейган мне не нравится, князь Багратион оказался старым дураком, наши железные антикоммунисты вроде Саши Глезера вызывают у меня гадливый ужас, читаю я письма Карамзина и, положа руку на сердце, у меня нет ни одного знакомого американца, с которым бы я готов был встретиться не по необходимости, а по доброй воле.

Я, например, был совершенно уверен, что являюсь бытовым стихийным западником, что, уехав в Америку, я буду с утра и до глубокой ночи слушать джаз, читать Хемингуэя с Фолкнером и пить кока-колу, не говоря о вестернах и жевательной резинке. В результате – никакой кока-колы, никакого Фолкнера, завидев титры вестерна и услышав их <…> волынки, или на чем они там играют, я выключаю телевизор. Рейган мне не нравится, князь Багратион оказался старым дураком, наши железные антикоммунисты вроде Саши Глезера вызывают у меня гадливый ужас, читаю я письма Карамзина и, положа руку на сердце, у меня нет ни одного знакомого американца, с которым бы я готов был встретиться не по необходимости, а по доброй воле.