Тут нет никакого пафоса. Просто оказалось, что русская литература – судьба Довлатова. Те книги, которые он писал, могли принести успех в среде американского читателя только при самом удачном, почти невероятном стечении обстоятельств.
Во-первых, жанр, в котором работал писатель, не пользовался большим успехом. Американцы по своей природе склонны к гигантомании. Все только самое большое и высокое: от размеров автомобилей, ресторанных порций до уровня преступности вызывает законное чувство гордости. Это же относится и к литературе. Ценя количество, американец уверен, что роман – оптимальное соотношение цены и качества в литературе. В переписке с семьей Владимовых писатель часто говорит на литературные темы. Расстояние способствовало хорошим отношениям. Снова отрывок из монументального письма Довлатова от 28 февраля 1984 года:
Рассказы я писал, но с расчетом на американские журналы и на дальнейшие американские издания в виде книг, не сборников рассказов, а именно циклов, которые можно путем некоторых ухищрений превратить в повести и даже романы, состоящие из отдельных новелл, превращенных в главы. Дело в том, что сборник рассказов здесь издать невозможно, времена О. Генри прошли, считается, что сборник рассказов в коммерческом смысле – безнадежное дело. Даже у здешних классиков сборник рассказов может быть только пятой или шестой книгой.
Рассказы я писал, но с расчетом на американские журналы и на дальнейшие американские издания в виде книг, не сборников рассказов, а именно циклов, которые можно путем некоторых ухищрений превратить в повести и даже романы, состоящие из отдельных новелл, превращенных в главы. Дело в том, что сборник рассказов здесь издать невозможно, времена О. Генри прошли, считается, что сборник рассказов в коммерческом смысле – безнадежное дело. Даже у здешних классиков сборник рассказов может быть только пятой или шестой книгой.
«Ухищрения» и «хитроумие» не могли скрыть «синтетическую природу» «романов» Довлатова. Но ведь у писателя был роман, который он привез из Союза. В первые эмигрантские годы он его пытался доработать. И снова письмо Владимову, но уже от 2 ноября 1985 года:
Что же касается моего ненаписанного романа, то, во-первых, он написан, и во-вторых, настолько плохо, что я даже удивлялся, перечитывая эти 650 страниц. Действительно, такой роман под заглавием «Пять углов» я написал еще в Союзе и с невероятными трудностями переправил в Америку. Когда-то хорошо сказал о нем вздорный и чудесный человек Давид Яковлевич Дар: «Как вы умудрились написать роман – одновременно – страшно претенциозный и невероятно скучный!?» Короче, роман никуда не годится, и не только потому, что первые 300 страниц написаны с оглядкой на цензуру. Видно, я, как говорится, не по этому делу. Из него не удалось даже выкроить повесть страниц на сто, все испорчено на химическом уровне. Я думаю, для романа нужно не особое состояние, а особые органы, особый характер, проще говоря – особый талант. И дело, конечно, не в объеме, а в каком-то неясном и не-формулируемом качестве. Уверен, что когда больной Чехов поехал на Сахалин (при тогдашних средствах сообщения), то действовал он лишь отчасти в поисках гражданской судьбы и даже вериг, а в значительной степени – в погоне за романом. В его письмах тоска по роману очень заметна, хоть она и ретушируется юмором. Ведь и тогда разница или даже дистанция между романистами и беллетристами считалась качественной. В общем, «комплекс романа» там был, и я не уверен, что Чехов избавился бы от него, даже если бы прожил на 30 лет дольше.