Ну и рисуется картина полной деградации в культуре:

Быть меланхоликом считается верхом позора. Мещанство – непробиваемое. Читают только макулатуру. Все известные нам писатели – бедствуют. Воннегут мечтает научиться халтурить для кино. Стайрон написал «Выбор» ради денег. Книги Апдайка расходятся тиражами – 10–15 тыс…

Быть меланхоликом считается верхом позора. Мещанство – непробиваемое. Читают только макулатуру. Все известные нам писатели – бедствуют. Воннегут мечтает научиться халтурить для кино. Стайрон написал «Выбор» ради денег. Книги Апдайка расходятся тиражами – 10–15 тыс…

Нас откровения Довлатова не удивляют, но в те годы подобные заявления не были, мягко говоря, типичными. Именно очерк Трифонова в «Неве», а не повесть или фильм заставили писателя переживать по-настоящему. Из воспоминаний Владимира Соловьёва:

Речь сейчас о Серёже, который многое принимал слишком близко к сердцу. Но никогда не видел Серёжу в таком отчаянии, страхе и панике, как в тот день, когда он узнал о публикации своих писем в питерском журнале «Нева». Эти письма с ламентациями и сетованиями по поводу эмиграции и здешней нашей жизни не просто компрометировали Довлатова в России, но и могли принести ему вред в Америке.

Речь сейчас о Серёже, который многое принимал слишком близко к сердцу. Но никогда не видел Серёжу в таком отчаянии, страхе и панике, как в тот день, когда он узнал о публикации своих писем в питерском журнале «Нева». Эти письма с ламентациями и сетованиями по поводу эмиграции и здешней нашей жизни не просто компрометировали Довлатова в России, но и могли принести ему вред в Америке.

Когда совсем скоро встал вопрос о настоящем литературном возвращении писателя на родину, то влажный журнальный след еще не высох. Из письма Довлатова Андрею Арьеву от 1 марта 1989 года:

Печататься дома я, конечно же, хочу, амбиций чрезмерных у меня нет, просто я, откровенно говоря, не хотел бы проявлять инициативы в сторону «Невы», я считаю, что ими допущена неблаговидность по отношению ко мне, и никто никогда не попытался это дело ликвидировать.

Печататься дома я, конечно же, хочу, амбиций чрезмерных у меня нет, просто я, откровенно говоря, не хотел бы проявлять инициативы в сторону «Невы», я считаю, что ими допущена неблаговидность по отношению ко мне, и никто никогда не попытался это дело ликвидировать.

Довлатов провел расследование и пришел к выводу, что его письма Трифонов позаимствовал у Валерия Грубина. С мнением мужа согласна и Елена Довлатова. Из ее письма Владимиру Соловьёву:

Это были письма к Валерию Грубину, другу Серёжи. У того оказался в родственниках, кажется отдаленных, некто Геннадий Трифонов. Мелкий окололитературный человечек, крошечного роста, невзрачный гомик. Его, кажется, взял на какую-то мелкую работу Дар – для обслуживания разнообразных нужд своей парализованной жены (Веры Пановой). Когда мы уже были в Америке, годы я не помню, примерно лет уже пять, этого Трифонова посадили именно за гомосексуализм. Серёжа, узнав об этом, активно принялся за его освобождение. Не буду здесь писать, куда и кому писал, с кем по этому поводу общался. Но какой-то шум поднял. Когда Г. освободили, ему нужно было как-то все-таки жить. А жить становилось все труднее. Я не знаю, на что он претендовал. Однажды он оказался у своего родственника, друга Серёжи, Валерия Грубина. Под водку и необильную закуску были вынуты письма из Америки от Серёжи Довлатова. В которых он, иногда поддавшись настроению, писал грустные вещи о себе. И у Геннадия Трифонова возникла замечательная идея поправить свои дела и жизнь. Он выкрал письма у Грубина, состряпал гнусь в духе советских агиток о том, как эмигранту Довлатову плохо. Надрал цитат из писем и отнес в «Неву». Все это напечатали там. Серёжа ничего не знал. Пока это не дошло до «Либерти», где он зарабатывал немного на жизнь. Что-то он писал по этому поводу в объяснение.