Я показал ему большую фотографию, сделанную в 1931 году Генрихом Хоффманом, — группу школы фюреров. Хорст заинтересовано ее рассматривал и быстро узнал на ней своего отца. «Раньше я ее не видел», — сказал он тоскливо. Вторая фотография была сделана через три года, уже в Германии, незадолго до Июльского путча: на ней Отто стоит между Фрауенфельдом и Гитлером. «Возможно, это он, но вряд ли», — вздохнул Хорст.

Хочет ли он увидеть фотографии казней в Бохне? Я объяснил, что после длительных поисков сумел раскопать комплект в одном варшавском архиве, но это слишком грустное зрелище. Да, ответил он, хочу. Я показал ему три снимка. На первом цепочка молодых мужчин в поле, у всех испуганные лица. Это поляки, пригнанные из Бохни, одни держат руки за головой, другие у лица, третьи за спиной. Некоторые плачут, один упал в снег.

На втором снимке запечатлен момент казни, солдаты с винтовками, дым. Некоторые жертвы уже лежат на земле, другие стоят спиной к палачам, опустив головы. Солдаты выполняют приказ, на заднем плане офицеры в шинелях, один, высокий и черный, отбрасывает на снег тень, видна блестящая пряжка. «Думаю, это Отто», — сказал я.

После расстрела вокруг убитых собрались офицеры в фуражках с загнутым верхом. На одном черная шинель с меховым воротником, у другого в руке мундштук, третий тревожно смотрит в объектив — то ли вопросительно, то ли со страхом. Отто стоит в центре — вожак без тени эмоций, положение рук свидетельствует о безразличии, ноги расставлены, на решительном лице властное выражение. «Завтра мне придется публично расстрелять 50 поляков», — написал он Шарлотте. И вот он стоит в длинной шинели из черной кожи с солнечным бликом по всей длине, сверкает пряжка на ремне, дело сделано.

Хорст молчал. Какое-то время он не находил слов, потом тихо произнес:

— Это точно эсэсовская шинель. — Молчание. — Да, он там был. — Молчание. — Зейсс-Инкварт, наверное, тоже. — И снова молчание.

Вызвал ли этот снимок какое-то особенное чувство?

— Я бы сказал… Моя мать где-то сказала, что мой отец был сильно против расстрела… он не соглашался… был сильно против расстрела Geiseln… заложников… Да, об этом расстреле говорилось на Нюрнбергском процессе… И я, конечно… Как губернатор он, конечно… Не думаю, что ему это сильно нравилось…

Пришел Осман, чтобы подстричь Хорста. С уже подстриженным, причесанным Хорстом мы повели беседу о корнях антисемитизма его родителей, о других его родственниках, о его дочери Магдалене. «Моя мать ее любила, — сказал он, — но их отношениям помешал ее переход в ислам и брак с Галибом». Недавно она стала проявлять некоторую враждебность к Отто, что встревожило Хорста: «У нее нет к нему уважения после всех моих стараний».